Части 1 и 2


Продолжительное путешествие Петра I в Европу, оставшееся в истории как Великое посольство, началось весной 1697-го и посетило сперва близкие к России восточноевропейские территории. Прошли переговоры в Курляндии, где впоследствии доведется долго вдовствовать племяннице Петра Анне Иоанновне, откуда позднее ее позовут на русский трон, а также в Бранденбургско-Прусском курфюршестве, где обсуждались перспективные связи Москвы и местной столицы – Кенигсберга (ныне – Калининград). По окончании контактов дорога наших послов пролегла на Запад.

Польские треволнения

22 июня (2 июля), попрощавшись с курфюрстом Фридрихом III, Петр отправился в Пилау (сейчас – Балтийск), где его ждали два корабля, намеревавшиеся отплыть в Голландию. Однако, несмотря на горячее желание посетить страну, преуспевавшую в секретах военного и гражданского судостроения, петровской свите пришлось – по веским причинам – задержаться на немецкой земле. Внезапно обострилась обстановка в соседней Польше, где еще с лета 1696 года, по смерти короля Яна Собеского, «расцвела» сущая анархия. Обычное в таких случаях польское «бескоролевье» стало угрожать своей неопределенностью внешнеполитическим интересам России.

Дело в том, что в отличие от всех централизованных европейских государств и царской России Польша не знала твердой наследственной монархической власти: очередного повелителя избирал сословный парламент (Сейм), где преобладала надменная «благородная» шляхта. Власть такого суверена была, разумеется, сильно ограничена волей знатных земельных магнатов и шляхетского служилого элемента. Именно поэтому Петр хотел, чтобы на варшавском троне сидел «вменяемый» повелитель, исполнявший заключенные с Москвой договоренности. Кремль волновало – еще до начала Великого посольства, – что из доброго десятка честолюбивых кандидатов на польский трон только один (французский принц Франсуа-Луи де Конти) имеет серьезные шансы быть избранным.

Принц де Конти

А вот этого в Кремле не хотели категорически. Ведь Франция пребывала в союзнических отношениях со Стамбулом, и возникала опасность выхода Речи Посполитой – второго по величине после России европейского государства – из выгодного нам антитурецкого блока. Более того, как выяснилось, султан Мустафа пообещал подписать с Польшей сепаратный мир, вернув ей ценную крепость Каменец, если королем изберут принца де Конти. Правда, такая перспектива озадачивала не только Москву, но и императорскую Вену, дружественную в тот момент России. Австрийский канцлер (премьер-министр) Вацлав Норберт Кинский, направив в Варшаву специального тайного легата с изрядной денежной наличностью для подкупа польских сановников, просил Петра Алексеевича сделать то же самое. Однако австрийцы рекомендовали не тратить монеты, а использовать проверенное русское «оружие»: поляки, отмечал граф Кинский, «пуще денег любят московских соболей».

Но Петр решил полагаться не на пушных зверей, а на ратную силу: по его приказу к польской границе из Великих Лук была двинута армия под командованием князя Михаила Ромодановского. Как бы параллельно военной силой бравировал и принц де Конти. У русских (в согласии с австрийцами) был свой кандидат на польскую корону – саксонский курфюрст Фридрих Август I. 12 (22) июня Петр Алексеевич направил из Пилау специальное письмо депутатам Вального (общепольского) Сейма, оформленное, тем не менее, так, как будто сия депеша отослана из Москвы 31 мая (10 июня). В бумаге говорилось, что избрание парижского аристократа неизбежно повлечет за собою нарушение союзнических обязательств Польши.

Султан Мустафа

Поэтому, добавлял Петр, если он, русский царь, воздерживался до сих пор от какого-либо вмешательства в королевское «поставление», то теперь не может молчать. Очевидно, что принц де Конти, взяв в руки польский скипетр, вступит в союз с Турецким султаном и Крымским ханом, а значит, растопчет пакт о «вечном мире» Польши с Россией плюс союзнический договор Варшавы с Москвой, Веной и Венецией.

«Посему, – восклицал Петр Алексеевич, – имея к государству вашему постоянную дружбу, мы такового короля французской и турецкой стороны видеть в Польше не желаем, а хотим, чтобы выбрали вы себе короля какого ни есть народа, только бы был он не противной стороны, а в доброй дружбе и крепком союзе с нами и цесарем Римским (австрийским кайзером – Я.Е.) – против общих неприятелей Креста святого».

Между тем, польские события обретали гротескный и затяжной характер. Сподвижники принца де Конти, пользуясь поддержкой католического кардинала-примаса и изрядной части земельных магнатов, развернули бешеную активность. Русскому резиденту в Варшаве Алексею Никитину грозили смертью, а России – как это напоминает нынешнюю пору! – войной.

«Как только, – кричали демагоги, – коронуем принца, пойдем отбивать у вас Смоленск!».

Слава Богу, Никитин не струсил и не растерялся. Получив петровскую грамоту, он немедленно отдал ее посольским писарям и распространил множество копий.

Это повлияло на настрой сеймовых депутатов. Здравомыслящая панско-шляхеткая «партия» начала настаивать на сохранении добрых связей с Россией: сей восточный сосед, рассуждали они, хоть и привержен православию, а не католичеству, все-таки находится довольно близко, тогда как до католической Франции нужно скакать на коне много суток подряд. В итоге польская элита склонилась на сторону Фридриха Августа. Поспешив с саксонским войском в Польшу, курфюрст тотчас перешел из лютеранства в католицизм и в ответ на поздравления Петра Алексеевича поклялся хранить дружбу с Россией.

Дорожные встречи

После утешительных польских известий Петр I решил продолжить свое европейское путешествие, двинувшись в вожделенную Голландию, где умели рубить отличные корабли и где русские надеялись постичь сию сложную, но нужную науку. Само собой, одной Голландией и одним судостроением-судовождением петровские планы не ограничивались. Впереди было масштабное постижение зарубежного мира.

«В то время, – анализирует крупный российский историк Николай Молчанов, – разрыв в экономическом, социальном, культурном состоянии России и Западной Европы был весьма значительным. В Голландии и Англии уже произошли буржуазные революции, зарождались различные формы политического парламентаризма. Развивалась политическая мысль, начиная с Никколо Маккиавелли и кончая Томасом Гоббсом. Уже давно создал свои труды Гуго Гроций («О праве войны и мира» напечатали еще в 1625 году). Тогда же выдвигал свои правовые теории Пуфендорф. Джон Локк и Бенедикт Спиноза представляли философию. В год начала царствования Петра (1689) родился Шарль Монтескье.

Был расцвет классицизма. Творили Корнель, Расин, а пьесы Мольера, умершего в 1673 году, с триумфом ставились на всех сценах. Лафонтен уже создал свои басни. Рождалась классическая музыка в творениях Перселла, Люлли, Куперена и Корелли. Скоро начнут творить Вивальди, Рамо, Гендель, Бах и Скарлатти. Трое последних родились в 1685 году. Завершили свое творчество великие художники Рембрандт, Рубенс, Ван Дейк, Франс Халс, Веласкес, Рейсдал, Мурильо. Теперь создавали свои полотна их многочисленные ученики… Декарт разрабатывал начертательную геометрию. Бойль изучал давление и плотность газа. Левенгук потряс всех микроскопом с 300-кратным увеличением. Лейбниц разработал дифференциальное исчисление и все больше думал об идеальном государственном устройстве. Ньютон в 1682 году открыл закон всемирного тяготения. В 1687-м Дени Папен сконструировал первый паровой котел.

Европа была центром всемирного могущества. Огромная часть Северной и Южной Америки управлялась из Мадрида. В Индии возникали английские и португальские колонии. Многие страны Европы начинают расхватывать территорию Африки и ведут позорную работорговлю. Пальма первенства в этом, впрочем, переходит к Англии. Это она и Франция захватывают Северную Америку, Канаду. Даже Бранденбург, будущая Пруссия, заводит колонию в Африке, на Золотом берегу. Когда Петр еще плавал по Яузе, французы заняли всю долину Миссисипи, назвав ее в честь Людовика XIV Луизианой. Европейская экспансия не знала пределов. Колоссальные пространства океанов не служили преградой. И немало алчных взоров уже бросалось в сторону необъятных пространств не столь уж далекой Московии…

Однако Западная Европа вовсе не была местом всеобщего процветания. В течение XVII века из-за войн, а главным образом, из-за эпидемий население даже сократилось: в 1648 году оно составляло 118 миллионов человек, а в 1713-м – 102 миллиона. Считают, что основной причиной была чума. Смертность вообще оставалась очень высокой. Только богатые люди жили до 50 лет, тогда как бедные до 30-40. Половина всех новорожденных умирала в младенчестве. Смерть не щадила и королевские семьи. У Людовика XIV и Марии-Терезии Прусской (его жены – Я.Е.) из пяти детей выжил только один, а английская королева Анна похоронила 16 своих чад. Неудивительно, что из 12 детей Петра и Екатерины I выживут лишь две дочери – Анна и Елизавета (будущая императрица – Я.Е.). Эпидемии не признавали сословных различий. Современники и соперники Петра – Людовик XIV Французский и Карл XII болели оспой…

Завершим эту пеструю картину одним любопытным парадоксом. Версальский дворец, поражающий своим великолепием, и знаменитый деревянный дворец в Коломенском (под Москвой – Я.Е.) строились почти синхронно. Но в то время, как в Коломенском дворце (сохранился лишь его макет) были сделаны бани («мыльни») и туалеты, причем не только для господ, но и для челяди, в Версале не было ни ванных, ни туалетов даже для короля.

Путешествие в Европу, естественно, побуждало Петра более конкретно определить методы и средства по ликвидации отставания России от Европы, которая представляла такой широкий, поистине нобъятный спектр успехов, достижений и слабостей. К тому же он мог принять или отвергнуть опыт прозападных симпатий некоторых своих предшественников. Его отец, царь Алексей Михайлович, начал приглашать иностранцев-офицеров. И он же завел первый театр, на сцене которого пытались ставить Мольера. «Западник»-князь Василий Голицын (фаворит царевны Софьи – Я.Е.) увлекался католицизмом, особенно иезуитами. Сама Софья предпочитала польскую культуру и владела польским языком.

Царь Феодор основал Славяно-греко-латинскую академию с целью насаждения и улучшения богословского образования для борьбы с влиянием западных еретиков. Другие тянулись к опыту рухнувшей Византии и в старомосковской дипломатии часто опирались на прецеденты из истории этой империи, завершившейся столь бесславно. Но все же прежние заимствования и подражания проявлялись крайне робко и к тому же без четко поставленной стержневой цели. В отличие от такого подхода Петр делает совершенно ясный, решительный выбор: надо брать то, что должно обеспечить самое необходимое – сохранение и укрепление независимости России, ее безопасности с помощью современной армии и современного флота.

И если Алексей Михайлович в своих «западных» поползновениях придерживался догматических политических предпочтений (неприязнь к «голландским мужикам», желавшим создать у себя республику, к англичанам, казнившим своего короля Карла I, и т.п.), то Петр решил не считаться с такого рода предубеждениями. Брать, изучать, использовать все передовое и прогрессивное в любом месте для наращивания силы России. И не случайно наиболее притягательным примером он считал Голландию и Англию, то есть, как говорят сегодня, страны иной социальной системы – не феодальной, а буржуазной.

 Что же касается самой европейской культуры, то достижения в искусстве, литературе, философии, музыке привлекали его меньше. О ликвидации культурного отставания России нечего было и думать без обеспечения главного – независимости, безопасности и могущества. Остальное придет потом. Так он решил и так себя вел, путешествуя по Европе, хотя, может быть, в его поведении многое выглядело как неожиданная импровизация».

Мы недаром привели столь обширную цитату прославленного научного мэтра. Она позволяет без лишних речевых оборотов понять причины, побудившие русскую верхушку присматриваться к достижениям Европы, и задачи, которые ставил перед собой обновленный Кремль по овладению этими духовными и техническими высотами Старого Света. И ясно, что, считая очагами просвещения прежде всего две морские протестантские державы – Англию и Голландию, Петр I стремился посетить эти страны в первую очередь. Задержка на территории Восточной Европы произошла вынужденно, по объективным, не зависевшим от русской делегации обстоятельствам.

Теперь упущенное время приходилось наверстывать, но и здесь вырастали непредвиденные препятствия. Часть «голландского маршрута» проделали морем, но затем появились мешавшие плаванию… пираты. Оказывается, их наняли за деньги французского Двора, разгневанного политическим поражением в Польше. Да, король-Солнце Людовик XIV не умел прощать своих соперников. Петровская свита решила не рисковать понапрасну и пересела на сухопутный транспорт. Сей малоприятный эпизод лишний раз напомнил Петру Алексеевичу грустную истину об отсутствии крепких русских позиций на Балтике – портов и флота. Царь окончательно осознал, что без этих факторов Россия не сможет общаться на равных со странами Западной Европы.

Поездка на лошадях проходила через Германию. Очутившись в энном немецким княжестве (Ганновере), Петр вновь сделал вынужденную остановку. На то были деликатные, даже пикантные причины. Еще тогда, когда царь гостил у Бранденбургского курфюрста Фридриха III, супруга сего немецкого «потентата» София Шарлотта пребывала в Берлине и почему-то не смогла выбраться в Кенигсберг к мужу и его царственному визитеру. Но ей страстно хотелось посмотреть на русского венценосца, коего эта недалекая дамочка, зараженная всеми европейскими предрассудками, уподобляла (ни разу еще не взглянув на него) «дикому зверю».

София Шарлотта

София заторопилась в Ганновер, где жила ее мать, тамошняя курфюрстина, и задумала (вместе с ней) «перехватить» царя в дороге. Сметливые аристократки сняли замок вблизи деревни Копенбрюгге, через которую пролегал путь Петра Алексеевича. Женщинам – воздадим должное! – удалось уговорить царя прийти к ним на ужин. Немки не поскупились на угощения, и прием пищи продолжался более четырех часов. Обе красавицы интересовались интеллектом и привычками русского повелителя. И были весьма удивлены своим неожиданным открытиям.

28-летняя София Шарлотта вспоминала: «Он сел за стол между матушкой и мною, и каждая из нас беседовала с ним наперерыв. Он отвечал то сам, то через двух переводчиков и, уверяю вас, говорил очень впопад, и это по всем предметам, о которых с ним заговаривали. Моя матушка с живостью задавала ему много вопросов, на которые он отвечал с такой же быстротой. И я изумляюсь, что он не устал, потому что, как утверждают, такие разговоры не в обычае у него в стране. Что касается его гримас, то я представляла себе их хуже, чем нашла, и не в его власти справиться с некоторыми из них. Заметно также, что его не научили есть опрятно, но мне понравились его естественность и непринужденность…».

Старшая дама – мамаша курфюрстины Бранденбургской, курфюрстина Ганноверская (тоже, кстати, София), дала Петру весьма лестную характеристику.

«Царь, – заметила собеседница, – высокого роста, лицо его очень красиво, он довольно строен. Он обладает большой живостью ума, его суждения быстры и справедливы. Но наряду со всеми выдающимися качествами, которыми одарила его природа, следовало бы пожелать, чтобы его вкусы были менее грубы… Его общество доставило нам много удовольствия. Этот человек совсем необыкновенный. Невозможно описать Петра и даже составить о нем понятие, не повидав его».

И чуть позднее солидная фрау откровенничала: «Этот государь одновременно и очень добрый, и очень злой; у него характер – совершенно характер его страны. Если бы он получил лучшее воспитание, это был бы превосходный человек, потому что у него много достоинств и бесконечно много природного ума».

В беседе Петр поведал, что не слишком любит музыку, не увлекается охотой, но с удовольствием работает над постройкой кораблей. Он продемонстрировал голубокровным аристократкам свои мозолистые, натруженные руки (чем, как помним, расстраивал еще августейшую матушку, Наталью Кирилловну) и даже дал обеим фрау потрогать его жесткие ладони. Дамы просили о втором рандеву, но самодержец отказал: надо было торопиться в Голландию (Нидерланды).

Продолжение следует… #ПетровГод