(Часть 1)

Первые шаги за кордоном

К моменту путешествия в Старом Свете уже пробуждался немалый интерес к Москве и ее политике. «С некоторого времени, – уточнял либеральный польско-французский историк Казимир Валишевский, – ученые начали интересоваться историей Руси. Джон Мильтон (английский поэт и мыслитель – Я.Е.) написал книгу о великом северном государстве; возник целый пласт литературы, посвященный этому предмету.

В Германии философ Готфрид Лейбниц высказал мнение, что только русские способны спасти Европу от оттоманского ига. Петр Михайлов тоже старался войти в сношения с научным миром Запада. После кризиса, поставившего французского короля Людовика XIV лицом к лицу с ужаснейшей из коалиций и перед близкой Войной за испанское наследство, наступил момент некоторого прояснения. Благодаря упадку Франции Европа получила минуту отдыха. Поэтому момент для русской научно-увеселительной поездки по старому Европейскому континенту был выбран удачно».

Поездку, впрочем, «предварило» раскрытие стрелецкого заговора под руководством обрусевшего немца подполковника Ивана Цыклера. Быстрое следствие, а затем столь же скоропоспешная казнь мятежников позволили не откладывать посольские хлопоты.

В марте 1697 года миссия двинулась в дорогу. 250 человек взяли с собой изрядную казну, богатые запасы продовольствия и напитков, а также целые короба пушистых собольих шкурок – испытанную «валюту» московской дипломатии для подкупа вороватых западных сановников.

Посольство ехало на крытых санях. Дремавшего самодержца сей транспорт мчал, понятно, быстрее других. На исходе марта была пересечена государственная граница и послы въехали на принадлежавшие тогда шведам прибалтийские земли. Впереди лежала портовая Рига. Здесь, однако, пришлось задержаться на полторы недели – из-за ледохода на Западной Двине. А полезных занятий, кроме, пожалуй, пасхальных праздников, не оказалось. Шведы – хозяева этой территории – хотя встретили, а потом и проводили русских пушечным салютом, подлинного гостеприимства не проявили. Они взирали на царя и его свиту крайне подозрительно, опасаясь банального шпионажа и вредной для них потери секретов.

Когда Петр в окружении своих спутников пожелал осмотреть рижскую фортецию, которую его отец, государь Алексей Михайлович, безуспешно осаждал за сорок лет до того, сверхбдительные шведские часовые пригрозили мушкетной стрельбой. То же самое стряслось при попытке проехать к стоянке швартовавшихся в Риге голландских кораблей. Раздосадованный Петр сообщил домой, что время пролетело «без дела достойнейшего», а жили-де «рабским обычаем». В довершение всех «удовольствий» русские крепко поиздержались, ибо шведы брали за все втридорога, не скрывая, помимо того, желания поскорее избавиться от незваных гостей. Характерно, что через три с половиной года, в августе 1700-го, когда вспыхнет долгая Северная война со шведской короной за выход России к берегам Балтики, сей недружественный прием в Риге послужит одним из официальных предлогов для объявления «брани» королевскому Стокгольму.

Следующим этапом дальнего путешествия – с 8 (18) апреля по 2 (12) мая – стало пребывание в герцогстве Курляндском, что находилось в вассальной зависимости от Польши (Речи Посполитой). В здешней столице, Митаве (сейчас – латвийская Елгава), русскую делегацию приняли с большой пышностью. Видимо, местному герцогу Фридриху Казимиру льстило внимание со стороны государя громадной восточно-европейской державы. Царь Петр тоже не уклонился от личных контактов с правителем мелкого, но близкого, соседнего, а потому – возможно! – могущего быть полезным герцогства.

Но уже 2 (12) мая на корабле «Святой Георгий» Петр и его «волонтеры» отплыли в Кенигсберг. Молодой царь завороженно смотрел на волны Балтийского моря, с которым отныне будет связана вся его жизнь.

7 (17) мая царь со своими ближайшими сподвижниками прибыл в столицу Бранденбург-Прусского курфюршества. Остальная свита добиралась до Кенигсберга посуху и приехала туда спустя 10 дней. Курфюрст Фридрих III, делая вид, будто ничего не знает об истинном статусе урядника Преображенского полка Петра Михайлова, уже через день неофициально встретился с ним – сержантом! – и попытался завязать прочные контакты.

Зато Петр решил не вести никаких серьезных переговоров до приезда профессиональных русских послов. Он собирался потратить время на совершенствование своих навыков в артиллерийском деле. Ученик поразил наставников и познаниями, и способностями: он буквально схватывал все на лету. Отменный аттестат об успешном прохождении надлежащих наук подписал Генрих Штейтнер фон Штернфельд, «Священной Римской империи (Австрии – Я.Е.) благородный дворянин, его пресветлости курфюрста Бранденбургского над главною и полевою артиллериею благоучрежденный подполковник, над всеми крепостями Прусского княжества верховный инженер». В данной бумаге не случайно прозвучали австрийские нотки: Бранденбург формально входил в состав империи, но его правители из фамилии Гогенцоллернов всегда выступали конкурентами венского кайзера и постоянно расширяли территорию своего курфюршества. Они сумели включить в собственные границы Пруссию, прежнего вассала Речи Посполитой.

Дипломатическое «ковроткачество»

Как бы то ни было, политика тоже требовала пристального внимания. С прибытием посольских специалистов завязались переговоры о борьбе с Турцией, хотя таковое противостояние волновало курфюрста Фридриха лишь в плане возможного ослабления и без того подорванного польского могущества. У хозяев Кенигсберга имелись другие задачи, которые были изложены в немецком проекте союзного договора, состоявшего из семи пунктов и врученного русской стороне 24 мая (3 июня).

В четырех статьях, сразу принятых петровской свитой, трактовались обоюдовыгодные шаги – по поводу вечной дружбы, взаимной выдачи бунтовщиков, беспрепятственного приезда русских дворян для обучения наукам и ремеслам, а также по поводу права бранденбургских коммерсантов проезжать через российские пределы в Персию и другие восточные страны для торговли янтарем. Тем не менее, остальные «наметки» Фридриха русские восприняли со знаком «минус». Официальный Кенигсберг предлагал заключить оборонительный союз и гарантировать взаимную помощь при чьем-либо нападении на одну из договаривающихся сторон. Сверх того, бранденбургцы просили Кремль поддержать их претензии на Пруссию.

Все это «благолепие» грозило острыми подводными камнями. Что означал параграф о взаимной помощи? Было ясно, как день: напасть на Бранденбург могли только две державы – Польша и Швеция. Но, поскольку ослабленная внутренними дрязгами Варшава явно не думала тогда о Бранденбурге, то вопрос, стало быть, упирался в Стокгольм. Швеция, как продемонстрировала впоследствии 21-летняя Северная война с Россией, была в тот момент очень сильным государством, а молодой король Карл XII подумывал о захвате всего балтийского побережья, включая земли Бранденбурга. Согласись Петр на домогательства Фридриха, ему пришлось бы раньше времени порвать мирный договор со шведами. Мог возникнуть второй – дополнительно к турецкому – фронт, для которого у Кремля еще не хватало сил.

Ну, а наша гипотетическая попытка обеспечить бранденбургцам господство над Пруссией вызвала бы явное неудовольствие Польши, особенно после выборов там – наконец! – легитимного монарха. Оба «несуразных» требования русские отклонили. Отвергнут был и «каприз» курфюрста Фридриха о том, чтобы его послов принимали при Московском дворе с почестями, равными почестям, которые оказывались легатам европейских королей, то есть представителей Англии, Франции, Испании, Швеции, Австрии и прочих ведущих стран Старого Света.

Но Москва отлично сознавала, что курфюрст Фридрих намерен и дальше соперничать с венским кайзером Леопольдом, чьим подданным, кстати, является. Уравнивание политика «губернского масштаба» с общеавстрийским императором было чревато одобрением сепаратизма и, соответственно, резким недовольством Вены, с коей «намедни» подписали стратегический антитурецкий пакт. Свита Петра нашла оригинальный выход из тупиковой ситуации, созданный нездоровым честолюбием немецких политиков. Фридриху посулили привечать его послов в Москве на уровне королевских дипломатов сразу вслед за тем, как подобные почести им будут оказывать при Дворе Габсбургов в Вене.

Правда, русская делегация понимала, что надо сохранить и добрые связи с Бранденбургом, учитывая его важное стратегическое приморское положение. Но сохранить так, чтобы не вызвать гнева в Стокгольме и Вене. И русские сделали удачный шахматный ход: на встрече с Фридрихом 9 (19) июня Петр – во избежание шведских неудовольствий – предложил не вносить в согласованный текст договора письменную статью о союзе России с Бранденбургом, а условиться на сей счет устно, так сказать, «на вере». По принципу «слово к делу не пришьешь». И у шведов не будет тогда оснований придираться к русско-бранденбургским связям.

Петр добавил при этом, что единственной гарантией соблюдения любых форм политических договоренностей служит лишь совесть государей и что кроме Бога нет никого, могущего судить монархов за нарушение данных ими клятв. Немцы скрепя сердце согласились на такой подход, и устный посул помогать друг другу против всех неприятелей был скреплен рукопожатием, объятиями и крестоцелованием. Позднейший историк Михаил Богословский отметил: «До сих пор стремительная воля Петра ломала освященные временем внешние формы и установившиеся отношения внутри государства. Теперь она проявила себя той же ломкой форм и в международных отношениях. Раз он был убежден в целесообразности и пользе соглашения с курфюрстом, старинные внешние формы его не остановили, и он сейчас же изобрел новые, более подходящие к случаю».

Дипломатия превращалась в мощное орудие русской внешней политики. Великое посольство продолжало поездку в Европу. Изменив первоначально утвержденный маршрут, русская делегация отправилась не в Австрию, а в Голландию.

Простившись с курфюрстом Фридрихом и вручив ему на память драгоценный рубин редкой величины, Петр 22 июня (2 июля) поехал в Пилау (нынешний Балтийск), где для плавания были подготовлены два корабля…