В июле 1696 года русская армия, при которой находился молодой самодержец Петр Алексеевич, решила, наконец, важную национальную геополитическую задачу – взяла турецкую крепость Азов.

Сей стоящий на Дону форпост пребывал (да и пребывает) в нескольких десятках километров от берега Таганрогского залива. А по этому водному зеркалу нетрудно выйти в Азовское море, откуда лежит – через Керченский пролив – прямая дорога в море Черное. Ну, а дальше стезя вела на юг, сквозь турецкие владения: сначала в пролив Босфор, потом в Мраморное море, а затем – по проливу Дарданеллы в Эгейское и Средиземное моря, относившиеся к акватории Атлантического океана.

На его волнах можно было «понежиться», если устремить парус западнее – в «расщелину» между Испанией и Африкой, по Гибралтарскому проливу, где высились (и высятся) с обеих сторон горы, названные еще в античную эпоху Геркулесовыми столбами (Columnae Herculis). Длина сего пролива – 65 километров, а ширина колеблется от 14 до 44-х.

Согласно древнегреческому мифу, легендарный герой Геракл, совершая знаменитые 12 подвигов, в момент десятого из них (следуя на остров Эрифию) поставил две каменные колонны в память о своих странствиях. По другой сказочной версии, он раздвинул руками горную гряду, закрывавшую ему путь к океану. В старину, когда люди не знали о существовании Америки, Геркулесовы столбы считались краем света.

Автор фото: Hansvandervliet

С августа 1696-го, после занятия русскими Азова, перед нашим флотом, который еще предстояло, конечно, создать и преумножить, открывались реальные возможности для выхода в Мировой океан.

К новым высотам

Не грех понять: все будущие знаменитые черноморские порты (Севастополь, Ялта, Одесса, Николаев) возникли – именно как военно-морские и торговые центры – веком позже, на исходе XVIII столетия, а Новороссийск – только в 1830-х годах. Ну, а Сухуми (Сухум – столица нынешней Абхазии) обрел портовый статус лишь в 1840-х.

Поэтому в 1690-х годах Азов, взятый на щит войсками Петра I, имел для России поистине уникальное значение. Но, помимо всего прочего, он изменил взгляды европейских элит на Россию и русскую армию. В столицах Старого Света поняли, что на востоке континента растет новый геополитический гигант.

Однако и в Москве были сделаны надлежащие выводы.

Молодой повелитель перестал быть с этого момента «юношей, играющим в войну», а ощутил себя абсолютным монархом великого бескрайнего государства.


Да и как иначе: мать Петра, Наталья Кирилловна, умерла в феврале 1694-го; старший брат и формальный соправитель Иван V – в январе 1696-го. Главная «врагиня» – сводная сестра царевна Софья Алексеевна – томилась уже под сводами Новодевичьего монастыря, где отошла в лучший мир сравнительно поздно, в июле 1704-го (спустя год с лишним после закладки Петербурга). Реальных конкурентов и даже «кураторов» у Петра теперь не оставалось – он был единственным властелином Русской земли. Осенью 1696 года из Азова в Москву вернулся не «шалун», занятый марсовыми потехами, а могучий и грозный царь.

Отныне можно было осуществить давнюю задумку, подсказанную соратником по преобразовательным делам – Францем Лефортом. Можно было – в лавровом венке ратного победителя – отправиться с визитом в Европу.

В вышедшей в 1890-х годах книге Владимира Новаковского «Рассказы о Петре Великом», которая предназначалась для простого народа, автор изложил причины этого длительного путешествия своим образным, архаичным языком.

«Петр, – сообщал Новаковский читателю (как раз к 200-летию этого исторического турне), – томился жаждою знаний, которую утолить в России было некому и нечем. За морем люди стали жить раньше нас и запаслись многими знаниями, которые обращали уже в дело, в жизнь. Петр знал это: как же ему было не рвануться в ту сторону, которая озарялась светом науки? Он видел иностранных мастеров, знатоков своего дела, посылал царедворцев за границу набираться ума-разума у людей ученых: какая сила могла удержать его, чтобы самому поучиться у этих людей и для того побывать у них?


Беспримерное дело: царь оставляет трон и, вверив управление государством Совету бояр, а Москву – князю Федору Ромодановскому, едет за море учиться. Ужаснулись многие, услыхав о таком его намерении, потому что чужие земли считали еретическими да подумывали, что заморские штуки перейдут и к нам в Россию. А понимавшие, в чем состоит дело, радовались такому предприятию царя. Предположено было отправиться в те земли, где процветало мореходство, и к государям этих земель отрядить великих послов с царскими грамотами для подтверждения дружбы и для склонения их к ослаблению врагов Креста Господня, турок и крымцев.

Кроме послов и их свиты, в посольстве находились и волонтеры («охотники»), или бомбардирцы, взятые для изучения морского дела. В числе их был и сам царь, под именем Петра Михайлова, в паспорте названный волонтером при царском посольстве. Это он сделал для того, чтобы избавиться от церемониальных встреч и любопытства толпы, предоставив все почести послам: у него на уме были не почести, а труд и наука. Посольской свите строго запрещено было говорить о присутствии в ней государя; на письмах к нему велено было делать надпись: господину Петру Михайлову. На печати царских писем было изображение молодого плотника, окруженного корабельными инструментами и военными орудиями, с надписью: «Аз бо есмь в чину учимых и учащих мя требую».

9 – 10 (19 – 20) марта 1697-го Великое посольство – под таким именем вошло оно в отечественную историю – двинулось в путь. Руководил им генерал-адмирал Франц Лефорт – вельможа, хорошо знавший европейский мир и его обычаи. Рядом находился глава Посольского приказа генерал и комиссар Федор Головин – опытный и рассудительный дипломат.


В помощь этим деятелям назначили думного дьяка Порфирия Возницына, одного из видных сотрудников Посольского приказа и основательного, по словам историка Виктора Буганова, бюрократа старой закваски. Вообще же в составе посольства – вместе со свитой и обслугой (священниками, лекарями, поварами, лакеями, шутами и «карлами») – числились более 250 персон. Из этой четверти тысячи 35 человек были «валантирами» (волонтерами), и при них состоял урядник (сержант) Преображенского полка Петр Михайлов.

Царь не пожелал открывать себя, хотя на Западе прекрасно понимали, кто едет к ним и кто по-настоящему командует парадом в посольских делах. Но Петр решил записать себя в волонтерский реестр, чтобы беспрепятственно, не отвлекаясь на «посторонние» приемы и церемонии, заняться в Европе корабельным мастерством и мудреной морской наукой.

Суть и смысл всей поездки

Необычность 18-месячного вояжа выразилась, прежде всего, в том, что впервые на Запад самолично отправился русский государь. Правда, за шестьсот с лишним лет до него, в 1075 году, киевский князь Изяслав наведался в Майнц к германскому кайзеру Генриху IV.

Но его задача была довольно скромной: он, будучи изгнан братьями из Киева, просил немцев о помощи, которую, впрочем, так и не получил. Петр же ехал не за помощью в борьбе с внутренними врагами, а за содействием в развитии своей страны. Это волновало его в первую очередь, ибо, с чисто дипломатической точки зрения, личного участия царя в работе посольства не требовалось.


Официальной целью представительной миссии объявлялось «подтверждение древней дружбы и любви для общих всему христианству (то есть и православным, и католикам, и протестантам – Я.Е.) дел, к ослаблению врагов Креста Господня – султана Турского (турецкого – Я.Е.), хана Крымского и всех бусурманских орд».

Звучало громко и внушительно. Но на практике обстояло несколько иначе. Еще в январе русские легаты заключили с Австрийским кайзером Леопольдом I и Венецианским дожем Сильвестро Вальером альянс против Стамбула (да и Бахчисарая). Стало быть, «повторять» пакт не было ни малейшей необходимости.

На поляков рассчитывать не приходилось: боевитый король Ян Собеский скончался еще летом 1696-го, а нового монарха капризный Сейм избрать пока не сумел. Западноевропейские страны из игры выпадали – во всяком случае, надолго. Франция вообще союзничала с султаном Мустафой, оказывая ему финансовую, военно-техническую и консультативную подмогу. Соседи Франции – англичане и голландцы – готовились к так называемой Войне за испанское наследство и сторонились ненужной им тогда борьбы с османами. Такова была истинная картина, и в окружении Петра Алексеевича отлично понимали, что собственно дипломатические, переговорные проблемы отнюдь не являются ключевой задачей Великого посольства.

Между строк читалось нечто иное. Но его озвучили гораздо позднее. Крупный царский вельможа Петр Шафиров написал большой труд о русской внешней политике – «Рассуждения о причинах войны (со шведами – Я.Е.)». Сей опус, касавшийся позиции России на стыке XVII – XVIII веков, внимательно просмотрел и дополнил сам повелитель. В этой книге четко указывались три цели европейского турне.


1) Увидеть политическую жизнь Европы, поскольку ни сам Петр Алексеевич, ни его венценосные предки Старый Свет не посещали.

2) Взяв в качестве образца западные государства, устроить по их методикам свою державу – в политическом, а особенно воинском порядке.

3) Личным примером побудить русских подданных к путешествиям в чужие края для восприятия добрых нравов и познания тамошних языков.


«Уже много лет, – размышляет историк Николай Молчанов, – царь только и слышал, что России надо учиться у Европы, что еще его предшественники осознали это. Друзья-иноземцы из Немецкой слободы тоже наперебой рассказывали о своих странах, хвастались их достижениями. Да и сам он давно убедился, что они знают больше и умеют делать много такого, чего русские не могут.

Собственно, Петр уже давно стал учиться у них: был и бомбардиром, и шкипером, охотно перенимая любое мастерство.

Словом, ему прожужжали все уши этой Европой. И он принял решение ехать в Европу, ибо под Азовом понял, что научиться европейскому мастерству в России по-настоящему нельзя. Однако Петр отдавал себе отчет в том, какая по сложности задача перед ним, и что окончательное решение о повороте России к Европе должно быть принято не по слухам и разговорам, а по твердому убеждению. Поскольку лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, надо самому посмотреть на Европу. Следует и поучиться там самому. Вот он послал молодых дворян на учебу. Но как проверить и убедиться, на что они действительно пригодны? Для этого необходимо знать не меньше их, и потому он согласился со своим другом Лефортом, уже давно толковавшим ему о целесообразности европейского путешествия».

Сам Петр написал практический наказ всем членам посольства. Документ отличался конкретностью и лаконизмом. Венценосец требовал нанимать – во время путешествия – европейских морских офицеров и рядовых матросов, приглашая их за изрядную мзду на русскую службу.

В царской инструкции подчеркивалось, что эти ратники должны быть людьми, прошедшими всю «лестницу» с нижних чинов и выдвинувшимися благодаря умению и личным заслугам, «а не по иным причинам».

К инструкции был приложен обширный список готового оружия и материалов для изготовления боевых средств прямо на территории России. Это надлежало закупить в Европе. Петр не забыл даже тканей для пошива корабельных флагов. Стало быть, посольству предстояло решать задачи, неслыханные в истории дипломатических миссий – как русских, так и зарубежных.

Были и другие существенные новшества. Их, в частности, предварительно продиктовал указ от 22 декабря 1696 года (2 января 1697-го), трактовавший проблемы так называемых богословий. Отныне изменялась древняя традиция, согласно которой в международных бумагах перед титулом русского государя пространно излагали понятие Верховного Божества, Его всемогущества и всевластия.

Наиподробнейшим же образом христианские догматы расписывались в грамотах к «бусурманским» повелителям – Турецкому султану и Персидскому шаху. Подавали все это в деталях, на страницу-другую, тогда как суть дела, ради коей и составлялся многозначительный акт, занимала пару строк. Весь этот никчемный не относящийся к дипломатии набор велеречивых фраз Петр заменил на века краткой и емкой формулой: «Государь милостию Божией».

С той поры и вплоть до крушения нашей монархии в ходе Февральской революции 1917 года данный речевой оборот неизменно применялся во всех царских манифестах.


Продолжение следует… #ПетровГод