Часть 1

Часть 2

***

В августе 1689 года, ровно – мистика! – за сто лет до Великой Французской революции, свергнувшей королевскую власть, под небом бескрайней России произошли события, имевшие, пожалуй, противоположный политический вектор. Но совпавшие по смыслу с тем, что вершилось в той же Франции в 1680-х – 1690-х годах – во Франции, где безраздельно правил король-Солнце Людовик XIV Бурбон, чьей политике стремились подражать вельможи царевны Софьи Алексеевны, особенно ее фаворит князь Василий Голицын.

Но летом 1689 года надеждам софьинского окружения наступил естественный конец: правительница потеряла правление, перешедшее к ее единокровному (по отцу) брату – молодому монарху Петру Алексеевичу.


Серьезные потехи

Сам Петр, обретя, казалось бы, безграничную власть, относился к ней довольно прохладно. В гораздо большей степени его привлекали «марсовы игры» – сухопутные и водные маневры, в которых можно было проявить «удаль молодецкую» и где постепенно выковывалось что-то новое и необычное. Реальные бразды государственного руководства перешли к его матери, вдовствующей царице Наталье Кирилловне, опиравшейся на свое окружение. Между тем, веселая и бойкая Наталья не слишком подходила к роли повелительницы всея Руси. По словам дипломата князя Бориса Куракина (свояка Петра Алексеевича, женатого на Ксении Лопухиной – сестре его, Петра, супруги Евдокии), Наталья Кирилловна была «править некапабель (неспособна – Я.Е.), ума малого».

По сей нехитрой причине все высшие полномочия сосредоточились у ее родственников и приближенных. А они, увы, не блистали ни талантами, ни честностью. Исследователь Виктор Буганов уточняет вопрос «кто был кем». Главой Посольского приказа, а, по сути, и всего тогдашнего «кабинета» стал дядя Петра, родной брат Натальи 25-летний Лев Нарышкин – «человек недалекий, самолюбивый, взбалмошный и постоянно пьяный». Вторым советником являлся родственник по бабушке Петра Алексеевича Евдокии Стрешневой (жене первого тронного Романова, Михаила Феодоровича) – боярин Тимофей Стрешнев, злой и лукавый царедворец, кого проницательный князь Куракин нарек «интригантом дворовым».


Наконец, князь Борис Голицын (кузен Софьиного фаворита Василия Васильевича Голицына) – самый умный и изощренный из всех членов этого правительства – сильно грешил тягой к двум вещам: зеленому змию и презренному металлу. Возглавляя так называемый Приказ Казанского дворца, ведавший делами обширного Поволжья, он довел сей богатый край до нужды и разорения. Да и вся эта правящая группировка, не обремененная «больной совестью» и глубоким образованием, пустилась, пишет Виктор Буганов, обкрадывать казну и тяглый люд. За этой компанией потянулись многие бояре и дворяне, а также столичные и провинциальные приказные чиновники. Началось, по характеристике князя Куракина, «правление весьма непорядочное» да и «мздоимство великое и кража государственная». Сам Петр Алексеевич в этих безобразиях не участвовал, но и не пресекал их. Ему было не до того: в селе Преображенском и в Немецкой слободе вокруг юного суверена сложилась своя тесная «кумпания».

В данный круг входили иноземные военные специалисты, приехавшие в Россию из-за границы и привлекавшиеся Петром к «потешным играм». Интересовали царя и умелые мастеровые, тоже жившие в Немецкой слободе (Кокуе). Особенно нравился монарху шотландский генерал Патрик Гордон, большой знаток ратного ремесла, отменно разбиравшийся в организации европейских армий. Но, разумеется, ближе всего государеву сердцу были русские помощники. Среди них выделялся будущий светлейший князь и генералиссимус Александр Данилович Меншиков («Алексашка») – бойкий парень из низов, отличавшийся ловкостью, услужливостью и пронырством. Не стоял в стороне Федор Матвеевич Апраксин (брат царицы Марфы Апраксиной, супруги почившего в Бозе повелителя Феодора III Алексеевича); ему предстояла судьба адмирала-флотоводца.

Рядом находились командир «потешных» Автоном Михайлович Головин, ставший впоследствии генерал-майором, и получивший позднее канцлерское звание и графский титул Гавриил Иванович Головкин (троюродный брат царицы Натальи). Особняком стоял князь Федор Юрьевич Ромодановский («генералиссимус Фридрих») – потешный главнокомандующий солдатскими полками, «король Пресбургский», а позднее – «князь-кесарь», кого Петр шутя называл Konich и Sir (монарх) и перед кем «отчитывался» словно подданный перед властелином.

Но, помимо сих «забав», на плечи Федора Ромодановского падали куда более серьезные обязанности руководителя Преображенского приказа, занимавшегося регулярным политическим сыском и названного по первоначальному местопребыванию в селе Преображенском. Сей «министр кнута и пыточного застенка» повергал в панический трепет всех своих жертв. Он, отличавшийся редкой свирепостью, обожал самолично вести допросы, выявлять вольнодумство и вздергивать на дыбу любых «мятежников» да и вообще тех, кто чересчур открыто обсуждал положение в стране, дворцовые дела или поступки самого государя.

За державу обидно

Ратные потехи не утихали ни на час. «На «полях сражений» под Преображенским, – повествует Виктор Буганов, – «генералиссимусу Фридриху» противостоял Иван Иванович Бутурлин, командир стрелецких полков, тоже «генералиссимус» и «король» – то Польский, то Семеновский (в селе Семеновском располагалась его ставка, или «столица»), «человек злорадный, и пьяный, и мздоимливый». Он и его воины терпеть не могли ратников из потешной крепости Пресбурга. Их совместные учения, показательные сражения, в которых, кстати говоря, применялись боевые ружья и пушки, гранаты и бомбы, нередко выливались в настоящие драки. Оба генералиссимуса перед началом сражения, стоя обычно на противополжных берегах реки Яузы, ругали друг друга на чем свет стоит, оскорбляли, чтобы «сделать затравку» и создать соответствующее настроение у своих солдат.

Только после этого начинались воинские экзерциции – передвижение войск, занятие позиций, рытье шансов и подкопов, артиллерийская и оружейная канонада, нападение, наконец, штурм, или генеральная баталия. Заканчивалось дело обычно победой армии генералиссимуса Фридриха и поражением стрелецкой армии, пленением короля Семеновского и общим пиром победителей и побежденных. Царь был непрерывно в движении – в делах и увеселениях: устраивал смотры, военные игры, готовил и запускал фейерверки, строил корабли и яхты, испытывал новые суда и пушки, учился у инженеров, артиллеристов, математиков, плотников, брал книги у Гордона и других, выписывал их также из-за границы.

Запросто беседуя и пируя с близкими друзьями и соратниками, Петр никогда не забывал, что он – царь, и не к месту сказанное кем-либо из «кумпании» слово могло мгновенно вывести его из себя. Подверженный приступам гнева, он становился страшен для окружающих. Успокоить его могли только Лефорт, Меншиков, а позднее его вторая жена Екатерина». Мать Петра Наталья Кирилловна, была, как мы знаем, не в восторге от сыновьего образа жизни. Она требовала, чтобы державный отпрыск непременно участвовал в официальных кремлевских церемониях – церковных службах, посольских приемах и парадных обедах.

Царь не уклонялся от этой миссии, но старался под первым же благовидным предлогом убежать к потешным войскам или иностранным советникам. Вообще следует сказать правду: занятия Петра озадачивали не только царицу Наталью. Как отмечает видный историк Сергей Платонов, Петр весь ушел в свои забавы, употребляя время на «потехи Марсовы и Нептуновы». Его громадные умственные способности проявлялись пока в полудетских затеях и были признаны лишь немногими очевидцами. В целом же московские люди считали Петра Алексеевича «несерьезным и пустым человеком, от которого нельзя было ждать проку».

Но, «играя в войну», молодой царь, вопреки иным мещанским пересудам, отнюдь не забывал о прозе жизни. Он внимательно следил за всем происходившим вокруг.

В марте 1690-го умер патриарх Московский Иоаким, в течение долгих шестнадцати лет возглавлявший Русскую Церковь. Теперь следовало созвать Поместный собор и избрать нового православного предстоятеля. И Петр вовсе не стоял в стороне от этого важного события. Он высказывался за поставление митрополита Псковского Маркела – умного и высокообразованного духовного лица. Но мать, Наталья Кирилловна, и ее окруженцы воспротивились сей кандидатуре. Еще бы: Маркел изъяснялся на «варварских» (употребляемых под небом католических стран) языках – латыни и французском. Да и вдобавок был «шибко грамотен»: «Учён зело») – станет-де помыкать не слишком образованными светскими начальниками. К тому же – о печаль! – носил очень короткую бороду. Крамола – да и только!

Митрополит Казанский Адриан

В итоге правящая группа продавила кандидатуру митрополита Казанского Адриана, хорошо знавшего молитвы, службы и церковную догматику, но не блиставшего широким общим образованием. Петр был недоволен, но продолжал действовать по тем «векторам», которые недоброжелатели не могли заблокировать. Так, он заказал для себя практичное европейское платье – немецкий камзол, чулки, башмаки, а также парик и шпагу на шитой золотом перевязи, но надевал сей наряд лишь при посещении Немецкой слободы. По Москве ходила фраза, якобы произнесенная «старшим царем» Иваном V: «Брат мой Петр живет не по Церкви Божией – ездит в иноземную слободу, знается там с немцами». Но слова недужного повелителя, не занимавшегося никакими делами, реального воздействия не имели, особенно после падения его тайной покровительницы – царевны Софьи Алексеевны.

В своей «вотчине» – селе Преображенском и на Переславском озере – Петр поступал так, как считал нужным. Ему понравились мундиры Франца Лефорта, и он переодел в такие же «платье» все потешные войска. Сам царь участвовал в упражнениях (экзерцициях), стрелял из ружей и пушек, копал шанцы (окопы), научился наводить понтонные мосты и закладывать мины. Он проходил разные ступени ратной службы, начиная с нижних чинов. В разгар «сражений» стоял в первых рядах. Однажды лопнувшая граната сильно обожгла ему лицо – пришлось использовать целебные мази.

Летом 1693 года, взяв с собой большую свиту, Петр посетил Архангельск – ту пору единственный русский морской порт. Впервые перед царскими глазами предстало море, где на рейде покачивались крупные иноземные суда – английские, голландские, немецкие. Эти торговые транспорты везли в Россию сукно, краски, галантерейные товары и вывозили отсюда в Старый Свет лес, меха, икру, пеньку, различные сорта кожи. Петр, рассматривая рейд, размышлял о перспективах выгодной и прибыльной русской коммерции. И говорил себе, что без отменного флота все эти планы неосуществимы. Царь даже совершил плавание по Белому морю и представил себе, что такое хождение по настоящим морским волнам.

Осенью монарх вернулся в Москву, предварительно повелев «срубить» на севере два корабля и заказать еще один за рубежом, в Амстердаме. 25 января (4 февраля) 1694-го скончалась мать Петра, царица Наталья Кирилловна – еще молодая 42-летняя женщина. Ее похоронили под сводами Вознесенского собора в одноименном кремлевском монастыре. Гораздо позднее, уже после революции, в августе 1929 года, большевики взорвали Вознесенскую и Чудову обители. Поэтому прах царицы Натальи, как и останки других августейших дам, был перенесен в подвальную палату Архангельского собора Кремля, где наверху расположены могилы мужчин – великих князей и царственных особ…

Однако объективное положение в стране требовало твердой монаршей руки. Погружаться в скорбь было некогда. Ведь Иван V ни во что не вникал, а отстраненная царевна Софья томилась в стенах московского Новодевичьего монастыря, воздвигнутого в 1520-х годах по воле одного из последних тронных Рюриковичей – самодержца Василия III Ивановича (отца Ивана Грозного) – по случаю взятия русскими Смоленска. Заниматься решением государственных проблем, помимо Петра, было уже некому. А он резвился в бранных «экзерцициях». Впрочем, и сей удалец начинал сознавать, что пора всерьез браться за штурвал державного корабля. В своих бумагах повелитель отметил: «Когда осенью (1694-го – Я.Е.) трудились мы под Кожуховом (подмосковным селом – Я.Е.) в марсовой потехе, ничего, кроме игры, на уме не было. Однако ж эта игра стала предвестником настоящего дела».

Впереди бежит корабль…

Петр как в воду смотрел. Действительно, следовало приниматься за настоящее дело. Ведь прошло добрых пять лет с падения царевны Софьи и ее свиты, причем власть – все это знали – перешла (с учетом неизлечимых болезней старшего брата Ивана V) к Петру и его родственникам Нарышкиным. А хлопотливая родня, пользуясь увлечением юного монарха ратными потехами, думала не о государстве, а о себе. Она набивала свои карманы казенными деньгами и отписывала на себя целые деревни с крестьянами. Петр тем временем постигал военное искусство, думал о могуществе России и печалился, видя ее экономическое, научно-техническое и культурное отставание от Европы. Однако до народа, измученного всевозможными хозяйственными, административными и бытовыми неустройствами, эти заботы и печали пока не доходили.

«Понятно, – рассуждает покойный советский  историк Николай Молчанов (кстати, личный знакомый генерала Шарля де Голля), – доверие молодого царя ко Льву Нарышкину, возглавлявшему правительство: ведь Лев Кириллович был братом его матери, также не в меру доверявшей ему. Положение стало меняться после ее кончины. Петру уже 22 года. Царь Феодор в этом возрасте закончил свое царствование. А Петр жил как бы в другом мире, все более удаленном от Кремля, его нравов, обычаев и его политики. Политика же эта как во внутренних, так и во внешних делах являла собой безотрадную картину. Неразбериха и небрежность в сочетании с казнокрадством и бездельем отличали правление Льва Нарышкина. Некоторые из бояр, присоединившихся к Петру в 1689 году, теперь сожалели о времени правления Софьи. У нее, конечно, было немало пороков, но она хоть как-то управляла. Роптал и народ: на уме у царя одни потехи, связался с немцами, делами не занимается…».

Франц ЛЕФОРТ

Но Петр уже вплотную приблизился к решению государственных задач. Из писем его близкого друга швейцарца Франца Лефорта известно, что еще в Архангельске летом 1693-го в окружении царя много говорили о необходимости широкого выхода России на морские просторы. Да, был Архангельск, заложенный за каких-то сто лет до Петра – в последний период жизни Ивана Грозного. Однако он мог играть в русском морском судоходстве лишь второстепенную, вспомогательную роль, ибо освобождался от льдов всего на несколько месяцев в году. Кроме того, от Архангельска до главных европейских портов лежал довольно долгий и нелегкий путь вокруг Скандинавии. Разумеется, и в Архангельске полезно было держать порт и заводить флот, но общерусских проблем как таковых сей морской центр не решал объективно, по определению.

Само собой, вспоминали о широководном Каспии, где Россия владела в устье Волги городом Астраханью. Но Каспий нельзя считать морем, ибо из него нет выхода в Мировой океан. Это самое большое в мире озеро площадью 371 тысяча квадратных километров, расположенное на стыке Европы и Азии. В него впадают шесть рек, включая Волгу, Терек, Урал (тогда – Яик), Куру. По нему можно было, конечно, торговать с Персией, Закавказьем и Средней Азией (Туркестаном), но приступить к коммерческим операциям со многими странами через этот соленый «водоем» не получалось. И все сошлись на необходимости найти выход в Черное море, когда-то, в годы оны, именовавшееся Русским.

Позднее Петр вспоминал, как, читая в юности под руководством дьяка Никиты Зотова старинную летопись «Повесть временных лет», сочиненную древнерусским монахом Нестором, он с восторгом узнавал о походах Вещего Олега на византийский Царьград (Константинополь) и одержанных там победах. Правда, в середине XV века Византия, давшая Руси православную веру, попала в руки османских султанов. И теперь Петр мечтал отомстить туркам, подбивавшим крымских ханов нападать на южнорусские земли, за все обиды, которые они нанесли Руси. Но сделать это без хорошего флота было непосильно. Да, рассуждали в окружении неугомонного повелителя, могущественны  государства, омываемые морями. И бороздить их воды должен морской корабль – главное чудо и высшее достижение науки и техники (понятно XVII века), символ мощи и прогресса.

Так созрела идея нового русского похода на юг. При царевне Софье московская рать, ведомая князем Василием Голицыным, дважды ходила завоевывать Крымский полуостров. И оба раза – безрезультатно. Сей ценный кусок земли отошел к России лишь спусти сто лет, в 1783 году, при другой монархо-фаворитной паре – Екатерине II и князе Григории Потемкине. Однако мысль о южном векторе стойко витала в умах русской элиты уже с конца XVII века. Были и довольно веские причины этого стремления. Так, греческое православное духовенство было крайне разгневано из-за того, что османские султаны, владевшие тогда Палестиной, передали Святые места в Иерусалиме, связанные с жизнью Спасителя (Голгофу, Вифлеемскую церковь, Святую пещеру и другие сакральные «точки») французам-католикам.

Иерусалимский патриарх Досифей писал в Москву: «Крымцы – горсть людей и хвалятся, что берут у вас дань. А так как они – турецкие подданные, то выходит, что и вы тоже подданные османов». Надо признать, что поведение официального Стамбула носило оскорбительный для Кремля характер. Когда летом 1691-го на турецкий трон воссел новый султан Ахмед II, все европейские Дворы получили торжественные депеши об этом важном событии. В Москву же не было отправлено ни слова.

Кроме того, западные страны (Австрия и особенно Польша) требовали от Кремля продолжать штурм крымских приволий, отвлекая от Европы возможную турецкую агрессию. Между тем, именно в это время Франц Лефорт стал усиленно убеждать Петра посетить развитые государства Старого Света, дабы посмотреть на их технические и культурные успехи и взвешенно сравнить таковые с положением дел в России. Петру нравилась подобная задумка, но он хотел явиться в Европу в лавровом венке триумфального победителя, чтобы Европа, наконец, взглянула на Россию как на равное себе государство.

Нам стоять-то, солдатушкам, под Азовом…

20 (30) января 1695 года вышел царский указ, предписывавший служилым людям собраться под командованием боярина Бориса Шереметева для похода на Крым. Но сия директива была хитроумной уловкой, прикрывавшей истинную цель грядущих военных действий – удар по турецкой крепости Азову, расположенной недалеко от впадения Дона в Таганрогский залив, который примыкает к Азовскому морю. По-турецки Азов называли Саад-уль-Ислам (Оплот Ислама). На нее-то и решил обрушиться царь Петр Алексеевич.


Дружина боярина Шереметева численностью 120 тысяч человек двинулась отвлекающим маневром к низовью Днепра, к Крыму. А другая отборная рать, где в звании бомбардира Преображенского полка служил некто Петр Алексеев, тайно устремилась в иную сторону – к Азову. Но турки как-то узнали правду и приняли срочные меры по увеличению крепостного гарнизона с 3 до 7 тысяч человек. Нужно сделать честный вывод: русским в тот момент еще недоставало опыта. Петр зачем-то изначально разделил свою армию на три самостоятельные части – во главе с Автономом Головиным, Францем Лефортом и Патриком Гордоном.

Таким образом, войско сразу утратило нормы единоначалия, ибо генералы постоянно соперничали между собою, а солдатам зачастую не хватало элементарных осадных лестниц. Однако «господина бомбардира» это, казалось, не волновало: он вел себя очень нетерпеливо и даже порывисто. В то же время турецкие галеры прямо на глазах подплывали к фортеции, подвозя туда оружие, продовольствие и всякие припасы. У русских еще не было средств для предотвращения таких действий.

Наши бойцы не научились пока делать правильные подкопы и закладывать туда мины. При взрывах русские порою страдали больше, чем осажденные турки. Из нашего стана к туркам перебежал изменник – голландский пушкарь Якоб Янсен (который по приезде на царскую службу бросил родное протестантство ради православия). Он выдал врагу многие секреты – в частности, привычку русских спать после обеда. Наше командование почему-то не учло всех опасностей, связанных с бегством Янсена. В итоге турки предприняли внезапную вылазку, перебив сотни сонных солдат и захватив или повредив множество орудий. Оптимизма царским начальникам это, естественно, не добавило.

27 сентября (7 октября) 1695-го осада была снята и войска стали возвращаться домой. По пути они испытывали голод и жажду, а также мучились от осенней непогоды и налетов кочевой конницы, отчего потеряли немало людей. Общее число жертв – и безвозвратных (убитых), и санитарных (раненых, контуженных и больных) – оказалось примерно равным потерям князя Василия Голицына на пике двух неудачных Крымских походов в конце 1680-х. Но конкретные результаты азовских сражений смотрелись все же солиднее. Например, Борис Шереметев захватил на Днепре четыре турецких опорных пункта, причем два были разрушены, а в двух поставлены русские гарнизоны.

Однако триумфального возвращения в Москву не получилось: турки удержали крепость и объявили себя победителями.

И здесь не грех воздать должное характеру Петра: он проявил несгибаемую твердость и умение учиться на своих ошибках. Известный дореволюционный историк Сергей Соловьев писал, что «благодаря этой неудаче и произошло явление великого человека. Петр не упал духом, но вдруг вырос от беды и обнаружил изумительную деятельность, чтобы загладить неудачу, упрочить успех второго похода. С неудачи азовской начинается царствование Петра Великого».

В Вену тотчас отправляются дипломаты для того, чтобы добиться от кайзера наступательного договора против турок. Одновременно русские просили прислать специалистов по организации взрывных осадных работ. А в декабре 1695-го единоличным командующим нового похода на Азов был назначен боярин Алексей Шеин, а его «товарищем» (помощником) стал генерал Патрик Гордон. Начальствовать над еще не созданным флотом поставили Франца Лефорта.

Строительство эскадры развернулось в разных местах, но прежде всего в Воронеже. Для работы согнали 27 тысяч крестьян и мастеровых. В разгар сей эпопеи, 29 января (8 февраля) 1696 года, скончался не дотянувший до своего 30-летия «старший царь» Иван V. Петр, похоронив его, поехал в Воронеж. Там, не стесняясь никакой черновой деятельности, он трудился с топором в руках. Были «срублены» два больших корабля, 23 галеры и четыре брандера (судно для доставки взрывчатых веществ к вражеским кораблям). Шло и комплектование сухопутных сил. 23 апреля (3 мая) 1696-го около 70 тысяч бойцов, погруженных на струги, двинулись в путь на Азов. 3 (13) мая тронулся с места новорожденный флот. Впереди плыла галера «Принсипиум» под началом капитана Петра Алексеева.


16 (26) июня развернулась вторая осада Азова. Любопытно: увидев в устье Дона русский галерный флот, подошедшие к форпосту турецкие корабли с подкреплением, боеприпасами и продовольствием спешно подняли паруса и ушли в открытое море. Оказавшись без подмоги, османский гарнизон 18 (28) июля выбросил белый флаг. Победили русские! Были взяты богатые трофеи, включая 136 пушек. В царские руки попал и изменник-голландец Якоб Янсен, принявший уже ислам. В Москве его подвергли жестокой казни – колесованию. А неподалеку от Азова Петр заложил удобную корабельную гавань, где позднее вырос город Таганрог, что на тюркских наречиях означает мыс (рог), где стоит треножник, или «таган», в котором пылает огонь, служащий как свет маяка для судов.

30 сентября (10 октября) в Москве состоялся грандиозный парад: войска растянулись от Симонова монастыря до села Преображенского, пройдя через всю Москву и Кремль. Не только жители русской столицы, но и старушка Европа, пришли в восхищение. А кое-кто на Западе – в волнение. Авторитет России мгновенно вырос в глазах зарубежных элит. Теперь Петру можно было подумать о продолжительном путешествии в Старый Свет.


Все материалы рубрики #ПетровГод