Последние годы щедры на яркие исторические даты. Более всего, конечно, мы отмечали ратные юбилеи, связанные с победами в Великой Отечественной войне. Но это еще не все годовщины, о которых надо помнить и по поводу которых надо торжествовать.

Есть и гораздо более давние события, пробуждающие в народе чувство гордости и за общие деяния наших предков, и за индивидуальные поступки тех или иных выдающихся личностей. Ведь с исчезновением из нашей жизни примитивной большевистской трактовки Марксова учения мы стали иначе смотреть на так называемую определяющую роль народных масс в историческом процессе.

Да, без трудовых низов ни рыбки из пруда – особенно в крупноторговых объемах – не выловить, ни домового фундамента не заложить, ни дороги (хоть железной, хоть шоссейной) не проложить. Тут и спорить нечего. Но это – в хозяйственной сфере. А в политике и в культуре процессы развиваются иначе. Здесь преобладает индивидуалистическое начало.

Историю – как людей, так и духа – творят герои и гении.

Да, впрочем, и в экономике без их организующей роли не обойтись, но тут она меньше бьет в глаза.

Мы не можем не сознавать подобных истин и лицемерно прятаться за полумертвыми догмами левого толка. Нет, мыслящие люди открыто, честно и громко признают личностную доминанту исторического движения и, не отрицая ошибок и просчетов, присущих каждому человеку, настаивают, тем не менее, на лидерском месте видных личностей – от появления человечества до сегодняшних событий.

[bafg id=»92850″]


Именно поэтому мы готовимся к знаковому юбилею – 350-летию со дня рождения Петра I, строителя портово-столичного Петербурга и творца Российской империи. Страна отметит такой юбилей на стыке мая (по старому, юлианскому календарю) и июня (по новому, григорианскому стилю). А пока надо внутренне собраться и нацелиться, дабы встретить сию нестандартную дату во всеоружии фактических знаний и аналитических суждений.

Поздняя царская любовь

Весной 1669 года внезапно (в возрасте неполных 43 лет) скончалась благоверная царя Алексея Михайловича Романова – государыня Мария Ильинична, бывшая в девичестве Милославской. Крепко любивший жену самодержец весьма печалился из-за ее преждевременного ухода в приюты небесные и устроил пышные похороны своей верной подруги.

Погребение в кремлевском Вознесенском соборе одноименного монастыря (где покоились все августейшие дамы России, начиная с княгини Евдокии-Евфросиньи, вдовы Дмитрия Донского, и заканчивая царевной Прасковьей Ивановной, племянницей Петра I) сопровождалось обильными и множественными раздачами милостыни. Доходило до того, что в богадельни – бесприютным старикам из бедноты – отправляли блюда с дорогой осетриной, которую обычно вкушала лишь аристократия. А за гробом с телом Марии Ильиничны скорбно шагали более ста московских нищих.

Добавим для точности: в раннесоветские времена, летом 1929-го, когда коммунисты вели оголтелую атеистическую кампанию, Вознесенский монастырь был беспощадно взорван по воле красных властей. Музейные работники с трудом успели перенести останки великих княгинь и цариц в подвальную палату соседнего Архангельского собора, где наверху лежали их мужья и иные родственники.

Они и сейчас пребывают там, но, согласно распоряжению президента Владимира Путина, в Кремле идут изыскательские работы, направленные на восстановление раритетных построек, которые должны вознестись на месте снесенного уже 14-го административного корпуса.

Ясно, что весной 1669 года об этих архитектурно-политических катаклизмах никому и слыхать не слыхивалось и даже в страшном сне не привиделось.

Овдовевший 40-летний венценосец (он, кстати, был на три года моложе своей почившей в Бозе супруги) задумался о создании новой семьи. Искать очередную жизненную избранницу довелось не далеко от монарших хором. Алексей и без того частенько наведывался в дом своего ближайшего сподвижника боярина Артамона Матвеева. Они были добрыми друзьями, и повелитель запросто именовал верного слугу Сергеичем. Сей государственный муж считался самым горячим приверженцем европейских ценностей – житейского уклада и системы образования. То есть слыл ярым западником, причем не только в теоретическом, но и в практическом смысле. Едва ли не первым из столпов тогдашней знати Матвеев женился на иноземке, шотландской красавице Евдокии Гамильтон (в православии – Хомутовой), жившей в московской Немецкой слободе.

В доме Артамона Сергеевича царь Алексей наблюдал поистине революционный быт, совершенно непохожий на русские традиционалистские порядки. С особой отчетливостью семейная новизна бросалась в глаза на женской половине матвеевской резиденции. В то время, как в боярских теремах и дворянских усадьбах женщины буквально прятались от мира, украдкой, а то и не без опаски разговаривая с мужчинами, у Матвеева все обстояло как раз наоборот. Хозяйка дома, Евдокия Григорьевна – иностранка по устоям и привычкам – категорически не желала быть затворницей и охотно появлялась в мужском обществе, которое гостило у ее мужа. Такое мировоззрение распространялось и на родню стрелецкого «головы» – высокопоставленного супруга Евдокии Григорьевны.

В покоях Артамона Матвеева государь Алексей Михайлович неоднократно встречал племянницу своего вельможи – броскую юную брюнетку Наталью Нарышкину, дочь мелкого, небогатого дворянина Кирилла Полиевктовича Нарышкина. Довольно скоро царственный посетитель положил на нее глаз. Так от праздных бесед с Матвеевым о приискании его бедной родственнице состоятельного жениха друзья перешли к более откровенным и интимным сюжетам: государь поведал приятелю о желании самому жениться на Наталье. Он даже попросил Артамона Сергеевича благословить девушку на «звездное» бракосочетание…

Для «близира», то есть заблаговременного пресечения ненужных, вредных слухов и сплетен, применили опробованный веками придворный прием. В Кремль привезли несколько сот прелестниц из боярских и дворянских фамилий. Среди них, разумеется, присутствовала и Наталья. Иллюзия выбора была полной: сопровождаемый «немцем-дохтуром» венценосец несколько ночей подряд обходил спальни с почивавшими девами, притворно вопрошая опытного эскулапа о том, какая из них имеет больше данных стать «утехою своему господину».

Иные невесты притворялись спящими и слышали весь нескромный мужской разговор. Некоторые даже предвкушали возможное личное счастье в царском дворце. Но выбрали, само собой, Наталью, и 22 января (1 февраля) 1671 года было совершено торжественное бракосочетание державного монарха Алексея Михайловича с девицей Натальей Кирилловной Нарышкиной, которая стала с тех пор русской государыней.

На волнах перемен

Наталья была на 22 года моложе своего благоверного, годившегося ей в отцы. Главная обязанность ее состояла в рождении очередного – здорового, крепкого – мальчика-наследника, ибо все сыновья Алексея от первого брака с Марией страдали несомненной физической слабостью. Дочери же (особенно знаменитая царевна Софья Алексеевна) обладали цветущим здоровьем, но по нравам той поры не считались как женщины достойными царского скипетра. Наталья успешно справилась с поставленной задачей. На рассвете 30 мая (9 июня) 1672 года царственная молодуха подарила обожавшему ее мужу сына, который вошел в русскую и мировую историю под именем Петра Великого.

«Счастье родителей, – сообщает известный дореволюционный бытописатель Борис Глинский, – не знало конца, и рождение сына было ими отпраздновано воистину по-царски. Приближенные были осыпаны денежными и другими наградами. Пиры и праздники сменялись быстрою чередою и отличались удивительной пышностью и торжественностью. Так, например, обед 29 июня в Грановитой палате поразил всех своими затейливыми блюдами; стол, кроме яств, был загроможден всякого рода сахарами, пряниками и овощами. Большая пряничная коврига изображала герб Московского государства. Два сахарных орла весили каждый по полтора пуда (около 24 кг. – Я.Е.), лебедь – два пуда, утка – полтора, попугай – полпуда. Был сделан также из сахара целый город, кремль с людьми, конными и пешими, и другой город – четырехугольный, с пушками. Всем присутствовавшим на обеде гостям были розданы сахарные подарки размером сообразно значению и положению гостя в государстве.

Первою заботою о новорожденном младенце со стороны родителей было снять с него «меру долготы и широты» и в эту меру заказать икону тезоименитого его ангела. Эта мера рождения сохраняется и поныне над гробом императора. Второю заботою было окружить новорожденного добропорядочным и надежным штатом. В мамки к Петру назначили сначала княгиню Ульяну Ивановну Голицыну, а потом – боярыню Матрену Романовну Леонтьеву. Кормилицей была Ненила Ерофеева. Колыбель ребенка отличалась роскошью. Она была сделана из турецкого золотного бархата, расшитого затейливыми золотыми и серебряными рисунками. Подкладка колыбели была рудо-желтая, ремни обшиты венецианским бархатом. Верхние покрышки перины и тюфяка были сшиты из тафты, а набивкою служил пух лебединый, белый и чистый. Из пуха и тафты были сделаны и подушки…».

Младенца очень богато одевали, пополняя каждый месяц его гардероб модными по тому времени новинками. Достаточно сказать, что в шкафу у Петеньки висело более десяти шелковых, атласных и парчовых кафтанов. Царевич вместе с обслуживавшим его штатом располагался в небольших, специально устроенных для него деревянных палатах, которые были обиты изнутри дорогим сукном. Собственную комнату звездного мальчика обтягивала посеребренная кожа. Когда же ребенку минуло два года, ему подарили отдельные хоромы, где вся внутренняя обстановка, включая обеденный стол, сверкала алым сукном. В окна была вставлена слюда, поскольку стекло в рамах еще не употреблялось. Умелый живописец Иван Салтыков украсил слюду искусными рисунками, на коих изображался орел, окруженный густыми травами.

Работу исполнили так, что из жилища отменно просматривалась улица, а с улицы, наоборот, не было видно ничего. В соответствии с тогдашними нравами, всех царских детей старательно скрывали от постороннего взгляда: царевичей – до 13-летнего возраста, а царевен – до гробовой доски. В такой-то изобильной обстановке и прошли самые ранние, самые нежные годы Петра Алексеевича – будущего Царя-плотника, кто больше всего на свете презирал и отторгал излишнюю роскошь и никчемную расслабленность. Видимо, пышный интерьер детских лет не слишком повлиял на характер грозного повелителя. Из детства он вынес иное – цветущее здоровье и телесную крепость, хотя они, судя по непродолжительности земного пути Преобразователя, смотрелись, скорее, с внешней стороны, а не на самом деле.

Но все это проявится в грядущем. А пока, в первой половине 1670-х годов, ребенок с шести месяцев встал на ноги и ходил самостоятельно, используя кресло на колесах. Однако главное заключалось не в этом. Царевич поражал окружающих своим особенным духовным развитием. Он думал и рассуждал далеко не по возрасту, высказывая порою столь зрелые мысли, что дворцовый люд только разводил руками. Все понимали: мужает необычный ребенок, совершенно не похожий на остальных братьев и сестер, кроме его единокровной (только по отцу) сестры – царевны Софьи Алексеевны, с которой Петр, бывший моложе нее на добрых 15 лет, имел нечто общее в характере и твердости духа. Именно такие качества – при громадных амбициях обоих близких родственников – и породили впоследствии их ожесточенное соперничество за влияние в государстве. Соперничество, завершившееся крахом Софьи и победой Петра…

На четвертом году жизни Петенька потерял отца: Алексей Михайлович скончался 29 января (8 февраля) 1676 года. На трон взошел его 14-летний сын Феодор (третий из Феодоров, считая с Феодора I Иоанновича, сына Ивана Грозного, и Феодора II Борисовича, отпрыска Бориса Годунова). Это был весьма болезненный юноша, мучившийся цингой и хворыми ногами. Феодор – по материнской линии – относился к потомству государя Алексея Михайловича со стороны фамилии Милославских. То есть тех, кто не хотел возвышения второго Алексеевского брачного «вектора» – семейства Нарышкиных. Кроме того, на Феодора мощно «нажимала» подозрительная сестрица – волевая Софья.

Ученье – свет!

Как и следовало ожидать, Нарышкиных и всю их политическую «партию» отодвинули в тень. Боярина Артамона Матвеева отстранили от дел и сослали в Пустозерск на Печоре, откуда перевели в Мезень под Архангельском, а затем в Лух в нескольких сотнях верст от Москвы. Впрочем, на жизни маленького Петра это сказалось не сразу. По словам позднейшего историка Виктора Буганова, царевич продолжал в Кремле те же игры, не слишком сознавая причины внезапных материнских слез и расстройств близких людей. Вокруг по-прежнему сновали «мамки» и «дядьки», усердно занимавшиеся его воспитанием.

По мере взросления появлялись и другие заботы. Однажды царь Феодор сказал своей «мачехе» Наталье Кирилловне (которая была старше пасынка всего на 10 лет): «Пора, государыня, учить крестника!».

Дело в том, что Петр, сын Натальи, приходился Феодору не только единокровным (по отцу, Алексею Михайловичу) братом, но и крестником. Наталья одобрила намерение повелителя и попросила его найти для подраставшего мальчика подходящего наставника – «учителя кроткого и смиренного, богобоязненного и знающего Божественное Писание». Феодор согласно кивнул.

Так перед Натальей Кирилловной предстал боярин Федор Соковнин – верующий человек и даже старообрядец из так называемых раскольников. Его сестрой была всеизвестная религиозная бунтарка и ученица протопопа Аввакума Феодосия Прокофьевна, вдова богатого аристократа Глеба Морозова. Именно ее и изобразил на прославленной картине «Боярыня Морозова» Василий Иванович Суриков.

После блестящего триумфа на художественной выставке 1887 года это полотно приобрел за 25 тысяч рублей Павел Третьяков для своей роскошной коллекции в Москве. Оно и по сей день является одним из главных экспонатов Третьяковской галереи.

Боярин Федор Соковнин порекомендовал царице Наталье некоего грамотея – подьячего Никиту Моисеевича Зотова. Тот служил мелким чиновником в Приказе Большой казны, ведавшем сбором налогов и пошлин. Будучи хорошо образованным администратором, Зотов познакомил маленького Петра с обязательным для того времени начальным курсом наук. Мальчик изучил «азбуку» (чтение и письмо), научился считать, постиг духовные книги («Часослов», «Псалтырь», «Апостол» и Евангелие). Впоследствии Петр – уже царь! – с удовольствием цитировал Священное Писание и пел в храмах на клиросе. А еще учеником он пристрастился к иллюстрированным изданиям, которые были снабжены «кунштами» (рисунками и картинами). Любил историческую литературу.

Никита Зотов демонстрировал своему воспитаннику древние изображения, рассказывал о политике Владимира Святого, крестившего Русь летом 988 года, а также Александра Невского, Дмитрия Донского, Ивана Грозного и первых Романовых. Много любопытного узнал Петр и о событиях в царствование его отца Алексея Михайловича – например, о присоединении Украины, прорыве в Восточную Сибирь, о восстании Степана Разина.

Роль Никиты Зотова в формировании личности юного Петра огромна. Но обстановка при Дворе вскоре стала меняться. 27 апреля (7 мая) 1682 года скончался не достигший даже 21-летнего возраста хворый и бездетный монарх Феодор Алексеевич. После его погребения в кремлевском Архангельском соборе развернулась ожесточенная борьба за власть между обеими ветвями Алексеева потомства – Милославскими, во главе коих стояла царевна Софья, и Нарышкиными, кем пыталась руководить царица Наталья.

Обе дамы (а Наталья была старше «любимой» падчерицы лишь на шесть лет) уступать друг дружке не намеревались. В то же время «официальное» соперничество шло как бы по мужскому «маршруту», ибо женщины как властные, тем паче вершинные, фигуры тогда не котировались. От Романовых-Милославских на престол двигали 16-летнего Ивана Алексеевича, болезненного, как и усопший Феодор, да и слабоумного юношу. Романовы-Нарышкины делали ставку на единокровного Иванова брата – 10-летнего Петра Алексеевича, отличавшегося в тот момент живым видом, любознательностью и, говоря современным языком, «моторной, подвижной непоседливостью». То есть на того, кто, по выражению крупного русского историка Сергея Платонова, «цвел здоровьем».

Этот период характеризовался и новой внутриполитической обстановкой – резким взлетом военного бунтарства, или жестоким стрелецким мятежом в мае 1682-го. Храбрые ратники (а в столице их было свыше 14 тысяч человек) протестовали из-за постоянных задержек с выплатой и без того невеликого жалованья. Власти – царевна-правительница Софья Алексеевна и ее фаворит князь Василий Голицын – оказались бессильны утихомирить повстанцев. В разгар полуанархической вседозволенности из ссылки в Москву вернулся боярин Артамон Матвеев. Но спустя несколько дней, на пике очередной стрелецкой вспышки – на сей раз в самом Кремле – он был прямо на глазах юного Петра зарублен бердышами и исколот копьями, как, впрочем, и иные знатные люди, ненавистные стрельцам. Мятежники стали временными хозяевами стольного града. Царственный мальчик был потрясен до глубины души. Многие современники полагали, что припадки гнева и конвульсивное подергивание головы, присущие ему в зрелые годы и подвластные только врачующим дланям его второй жены, Екатерины, шли от потрясений той страшной, пережитой в детстве поры.

Веселые игры

Чуть позднее стрельцов удалось утихомирить, а реальные бразды попали к царевне Софье Алексеевне. 25 июня (5 июля) 1682 года по ее настоянию в Успенском соборе Кремля свершилась невиданная доселе церемония – коронация сразу двух единокровных братьев: старшего, Ивана, и младшего, Петра.

Иван был наряжен в престоловенчальное платье и держал на голове историческую шапку Мономаха. На Петре красовалась та же одежда, но «второго наряда», то есть точная копия. Ну, он считался вторым – младшим – царем! Понятно, что ни Петр, ни его мать, Наталья Кирилловна, серьезной роли в политической жизни не играли, хотя Петр I, наряду с Иваном V, участвовал во всех придворных «процедурах» – приемах иностранных послов, религиозных праздниках, церковных шествиях.

Правление Софьи продолжалось добрых семь лет и закончилось, по иронии судьбы, в августе 1689-го – ровно за сто лет до Великой Французской революции. Петра в сопровождении Натальи Кирилловны отправили в подмосковное село Преображенское, ставшее фактически местом ссылки «святого семейства». Им выделялись определенные средства из казны. Кроме того, тайно «подкидывали» деньги сочувствовавшие Нарышкиным патриарх Иоаким и иноки Троице-Сергиева монастыря. Само собой, Наталья Кирилловна не желала смиряться с потерей прежнего безграничного влияния.

А юный Петр той порой упоенно «играл в войну». Из кремлевских хранилищ в Преображенское доставляли «доспех» – пищали, пистолеты, копья, сабли, свинец, порох, барабаны и знамена. Царевна Софья и князь Василий Голицын одобрительно смотрели на эти, как им представлялось, безобидные затеи, которые-де отвлекали Петра от политики и государственных забот. Ну, а когда сладкая парочка опомнится, будет слишком поздно. Петр же носился между пригородными дворцовыми селами – Преображенским, Воробьевом и Коломенским, заглядывая то в Троице-Сергиев, то в Савво-Сторожевский монастыри. За ним возили его оружейную казну.

Бывал он, по царскому долгу, и в Кремле, где производил сильное впечатление, в том числе на иноземцев. Шведский дипломат и разведчик Энгельберт Кемпфер вспоминал в мемуарах о посольской аудиенции летом 1688 года, когда Петру исполнилось уже 16 лет.

«В Приемной палате, обитой турецкими коврами, на двух серебряных креслах под иконами сидели оба царя в полном царском одеянии, сиявшем драгоценными камнями. Старший брат (Иван V – Я.Е.), надвинув шапку на глаза и опустив глаза в землю, никого не видел и сидел почти неподвижно.

Младший (Петр I – Я.Е.) смотрел на всех; лицо у него открытое, красивое, молодая кровь играла в нем, как только обращались к нему с речью.

Редкая красота его, – добавлял наблюдательный очевидец, – приводила в замешательство степенных сановников московских. Когда посланник подал верительную грамоту и оба царя должны были встать в одно мгновение, чтобы спросить о королевском здоровье, младший, Петр, не дав дядькам приподнять себя и брата, как требовалось этикетом, стремительно вскочил с места, сам приподнял царскую шапку и зачастил скороговоркой: «Его королевское величество, брат наш Каролус Свейский, здоров ли?».

Но основное внимание мужающий царь обращал не на приемы, а на свои потешные войска – ядро будущей императорской гвардии.


Продолжение следует…