В августе уходящего года мы отметили 30-летие с того момента, как рухнули планы так называемого ГКЧП СССР (Государственного комитета по чрезвычайному положению), предполагавшие изрядный демонтаж перестроечных замыслов и возврат страны к эпохе до апреля 1985 года – во всяком случае, в политической сфере. А, может быть, и к более ранним временам.

Но спустя неполных четыре месяца, в декабре, мы грустно вспоминали, что в поселке Вискули, под небом легендарной Беловежской пущи, три союзно-республиканских лидера – российский Борис Ельцин, украинский Леонид Кравчук и белорусский Станислав Шушкевич – подписали соглашение о распаде Советского Союза и создании Содружества Независимых государств (СНГ), которое объединяло тогда Москву, Киев и Минск.

Чуть позже, 21 декабря 1991-го, в 112-ю годовщину со дня рождения товарища Сталина, в Алма-Ате собрались представители остальных «республик-сестер» (кроме Грузии, Латвии, Литвы и Эстонии) и тоже включились в созидательные усилия по строительству и укреплению СНГ. Трудно сказать, конечно, какие вести долетели тогда до Кремлевской стены, где покоился прах «отца народов», но сам он наверняка не раз и не два перевернулся в гробу от гнева и ярости.

Территориальным разломом дело не ограничилось. Это была лишь одна, аверсная, сторона медали. Вторая же, реверсная, подарила нам величественную картину обрушения советского – понятно, «социалистического» (при Леониде Брежневе даже сверкнул сказ о «развитом социализме») – социально-экономического уклада. Того, что родился в горячую пору Октябрьской революции и рухнул под напором разуверившихся «нигилистов» на излете 1991-го. Года, чье числовое значение символически (а, может, по Нострадамусу, и мистически) читалось одинаково как слева направо, так и справа налево.

Таким образом, в самом начале 1990-х мы как бы подвели итог и своего всенародно-интернационального проживания в пределах крупнейшего на планете государства, и той общественной «формации» (а, вернее, ее внешней, показной видимости), в условиях которой страна просуществовала почти три четверти ХХ столетия.

Да, мы в значительной мере отреклись от норм, принципов и устоев Октябрьской революции, заменив их где-то старыми, а где-то сильно обновленными привычными канонами человеческого общежития. Однако, говоря о сегодняшних событиях, не грех помнить и нашу весьма далекую историю, перегибы и перекосы которой мы – с собственными уже перегибами  и перекосами – постепенно преодолеваем на путях нелегкого движения в будущее.

Между тем, Октябрьский государственный переворот, давший безграничную власть большевикам, произошел не на ровном месте, а имел глубокие корни. С  особой ясностью они открылись взору еще на заре ХХ века, в разгар бунтарских вспышек 1905 – 1907 годов, которые Ленин именовал генеральной репетицией Великого Октября. Сегодня мне хотелось бы поговорить об одном из ярких эпизодов того времени – Декабрьском вооруженном восстании в Москве на холмах Пресни.

Сполохи красных зарниц

Своего зенитного пика Первая революция достигла осенью 1905 года, когда в стране (и, прежде всего, в столицах) разразилась Всероссийская Октябрьская политическая стачка, в которой, по разным подсчетам, участвовали до двух миллионов человек. Она вызвала неподдельный ужас в монархических верхах, где, по окончании тяжелой Русско-японской войны, не ожидали дальнейшего подъема мятежной волны. Но факт оставался фактом, и царь Николай II был поставлен перед жесткой альтернативой. Либо, введя диктаторское правление, подавить смуту огнем и железом, либо пойти на либеральные уступки, дав русскому обществу (главным образом, интеллигенции) широкий набор гражданских прав и свобод. Времени на долгие раздумья не было.

Первый вариант оказался отвергнутым, что называется, с порога. Намеченный для решения многозначительных авторитарно-диктаторских задач двоюродный дядя императора великий князь Николай Николаевич-младший категорически отклонил лестное предложение своего августейшего племянника. Более того, сей рыцарь даже заявил, что если его будут принуждать к таковым обязанностям, то он, кадровый военный, достанет свой боевой револьвер и застрелится прямо на глазах у самодержца. Вариант с диктатурой провалился. Других подходящих для таковой функции «соискателей» в Зимнем дворце не нашлось. Теперь оставался только второй вариант – путь либеральных поблажек.

Николай II

Николай II создал полноценное правительство (Совет министров, который заменил недееспособный Комитет министров), а во главе него поставил видного сановника и бывшего обер-финансиста Сергея Витте, кто твердо защищал курс на «уступки общественности».

17 (30) октября 1905 года был обнародован подписанный царем в Петергофе высочайший манифест «Об усовершенствовании государственного порядка». Оный документ сулил населению созыв избранной народом Государственной думы, неприкосновенность личности и введение различных демократических свобод – слова, печати, совести (религиозных культов), а также шествий, собраний и партийных союзов. Спущенная с тронных высот гербовая бумага торжественно провозглашала, что отныне – сразу после избрания этой законодательной институции – «никакой закон не мог восприять силу без одобрения Государственной думы».

Подобный юридический акт, хотя и не предусматривал всеобщего избирательного права, вызвал в умеренных слоях общества настоящий восторг. Началось формирование партийной системы.

Возникли такие партии, как, например, «Союз 17 октября» («октябристы»), представлявшие интересы крупных промышленников, зажиточного купечества и той части помещиков-дворян, которые успели за 45 лет, прошедших с отмены крепостничества перестроить свои усадебные хозяйства на буржуазно-рыночный лад. Они открыто поддерживали реформаторскую линию на укрепление «исторической власти» – сиречь обновленной монархии.

Другим значительным альянсом стала Конституционно-демократическая партия (кадеты), консолидировавшая, в основном, либерально-интеллигентские круги, желавшие постепенно превратить Россию в благоустроенную конституционную монархию (а, получится, так и республику) европейского типа с джентльменским набором демократических прав и свобод. Поэтому кадеты (в отличие от октябристов) время от времени вступали в противоречия с кондовыми царскими бюрократами.

Левые же политические группировки – эсеры и социал-демократы (особенно их радикальное звено – большевики-ленинцы), называя царский манифест 17 октября крупной победой революции, призывали народ, рабочих и беднейшее крестьянство продолжать борьбу до полного краха самодержавия. Крайние революционеры, впрочем, догадывались, что паралич власти, как выражался белоэмигрантский историк Сергей Ольденбург, заканчивается. И они решили не ждать иссякновения мятежного порыва, а пойти на упреждающий генеральный бой, который, если позволят обстоятельства, сбросит наземь гордую монаршую корону. Речь шла о всеобщей забастовке, способной перерасти в вооруженное восстание, к коему вскоре подтянутся и не довольные своей службой войска.

Смутьяны сознавали, что столичный Петербург не подходит уже к тому, чтобы стать очагом горячего мятежа: он наводнен гвардейскими полками, преданными трону и готовыми к жесткому отпору любым беспорядкам. Посему более удобным местом для раздувания бунтарских мехов была признана древняя Москва, где апатичный генерал-губернатор Петр Дурново своим вялым бездействием включал зеленый свет поджигателям красного огня.

Помимо того, в частях Московского гарнизона (наипаче всего в Ростовском полку) наблюдались «нелады»: солдаты «предъявляли требования» своим командирам, отказываясь повиноваться и нести регулярную суточную службу. Почва казалась подходящей для «товарища маузера».

Лава революции

События развивались бурно и стремительно.

5 (18) декабря в Москву из Петербурга приехал новый генерал-губернатор – Федор Дубасов. Будучи по профессии моряком, он отличался изрядной широтой души. Почти сразу по прибытии в Первопрестольную «орел» принял посланцев городской администрации и произнес перед ними прочувствованную речь.

Федор Дубасов

«В этой самой Москве, где билось сердце России горячей любовью к Родине, –  воскликнул адмирал, – свила себе гнездо преступная пропаганда. Москва стала сборищем и рассадником людей, дерзко восстающих для разрушения основ порядка. При таких условиях мое назначение на пост московского генерал-губернатора обретает особый характер. Это – назначение на боевой пост.

Я убежден в победе над крамолой, которую можно победить не только залпами и штыками, но и нравственным воздействием лучших общественных сил. Теперь крамола обращается к законной власти с наглыми требованиями, бросает вызов с поднятым оружием. Вот почему я не поколеблюсь ни на одну минуту и употреблю самые крайние меры – буду действовать, как повелевает мне долг».

Любопытно, что в тот же день закончились беспорядки в Ростовском полку: солдаты качали командира, крича ему «Ура!».

Впрочем, «по ту сторону фронта», с позволения сказать, труды праведные тоже не прекращались ни на мгновение.

6 (19) декабря был отдан, как выразилась праворадикальная газета «Новое время», «приказ о революции»: Московский совет призвал пролетариев ко всеобщей политической забастовке. Надо, писали агитаторы, «бросить и остановить работы на всех фабриках и заводах, во всех городских и правительственных предприятиях». Финал звучал грозно: «Да здравствует беспощадная борьба с преступным царским правительством!». Это воззвание подписали представители обоих столичных Советов (и Петербургского, и Московского), социал-демократической и эсеровской партий, а также двух союзов – железнодорожного и торгово-телеграфного.

Начавшаяся забастовка развернулась, пожалуй, только в Москве: на берегах Невы станки остановила лишь незначительная часть мастеровых. А в Москве «бузили» железные дороги, кроме охранявшейся войсками Николаевской (ныне – Октябрьской).

Революционерам удалось собрать в Первопрестольной до 2 тысяч вооруженных дружинников. Такой факт вдохновлял организаторов смуты. Однако простые солдаты и казаки не спешили примыкать к революции, да и население было настроено весьма равнодушно. И штаб дружинников, учитывая сие прискорбное для него обстоятельство, постановил развернуть в переделах древнерусской столицы масштабную партизанскую войну. Дружинникам приказали: «Действуйте небольшими отрядами. Против сотни казаков ставьте одного-двух стрелков. Попасть в сотню легче, чем в одного, особенно если же тот один неожиданно стреляет и неизвестно куда исчезает. Пусть нашими крепостями будут проходные дворы и все места, из которых легко стрелять и легко уйти».

По всему городу возводились баррикады – преимущественно из опрокинутых саней, поваленных телег и выломанных ворот, а фундаментом служил декабрьский снег. Баррикад было много, но их практически никто не защищал: они должны были только препятствовать войсковым передвижениям, а заодно облегчать боевикам обстрелы из окон. Иначе, вероятно, игра не пошла бы даже с относительным успехом.

Как полагает советский историк Евгений Черменский,  тактика московских повстанцев весьма отличалась от тактики парижских коммунаров, бунтовавших почти за 35 лет до того. Если штурмовавшие, по выражению Маркса, небо неистовые парижане строили весной 1871 года сплошные баррикады, которые «бастионно» прикрывали густые массы мятежников, то москвичи в декабре 1905-го, в новой обстановке, оперировали иначе. Ведь теперь появилась скорострельная и дальнобойная артиллерия, способная залпово сметать баррикады, не страшась при этом ответного ружейного огня. И баррикадные строения играли ныне роль заградительной помехи. Не больше!

Важен результат

Тем не менее, новая тактика позволяла дружинникам вести с правительственными войсками почти безопасную для себя борьбу. Дружинники стреляли в воинские части и скрывались в запутанном лабиринте внутренних дворов. Гибли и стоявшие на посту городовые. Власти, пишет профессор Ольденбург, не сразу справились со столь необычной формой противоборства. Зато драгуны и казаки, действовавшие поначалу неохотно и инертно, вскоре озлобились и стали азартно гоняться за «неуловимыми мстителями».

Правая газета «Москвич» возмущалась: «Выстрелить… а затем удирать через заборы и проходные дворы, заставляя за свою храбрость рассчитываться мирных граждан жизнью и кровью, – куда какое мужество и героизм, не поддающиеся описанию».

Власти издали приказ, предписывавший дворникам держать ворота на замке; дружинники же пообещали, что будут избивать столь покорных дворников, а при повторении – убивать. Царская администрация не отставала от этакой прыти: по домам, из окон которых стреляли в войска, открывался артиллерийский огонь. Восстание не разгоралось, но и партизанская война не утихала ни на минуту.

Особый размах она обрела в течение пяти дней – с 9-го (22-го) по 14-е (27-е) декабря.

Среди казаков и драгун уже наблюдалось некоторые утомление. Тогда адмирал Федор Дубасов обратился по телеграфу в Царское село и, переговорив с самим императором, напомнил ему о значении внутриполитической борьбы в древней Москве и попросил поскорее прислать армейские подкрепления.

При Дворе немедленно откликнулись на сей призыв.

15 (28) декабря в Первопрестольную прибыл по железной дороге лейб-гвардии Семеновский полк.


16 (29-го) из Царства Польского был переброшен Ладожский полк. Их приезд совпал с резким падением обывательского интереса к задачам и целям революции. Дружинники уже почти не находили среди усталых мещан добровольных и бескорыстных сподвижников, и это затрудняло дальнейшие атаки на армию. Бунтовщики потянулись «на выход» – в Подмосковье. Однако перед «отбытием» решили погромче хлопнуть дверью: явившись на квартиру 37-летнего начальника охранного отделения Александра Войлошникова, они, невзирая на мольбы его детей «пожалеть папу», вывели сего чиновника из дома и расстреляли на улице.

Межу тем, «битва в пути» шла своим чередом. Главной коммуникационной линией революционных мятежников была Московско-Казанская железная дорога. Вдоль нее двинулся отряд семеновцев, занимая станции, полустанки и беспощадно расстреливая захваченных с оружием боевиков. В самом городе стрельба понемногу утихла. Правда, в рабочем квартале на Пресне (с 1925-го, когда отмечалось 20-летие Первой русской революции, а заодно – 100-летие восстания декабристов, ее стали называть Красной Пресней), высоко поднимающемся – Три горы, отсюда, кстати, и Трехгорная  мануфактура! – над излучиной Москвы-реки, мятежники держались еще несколько дней.

18 (31) декабря, под Новый, 1906 год, подвергнув Пресню массированному артобстрелу, Семеновский полк под командованием генерал-майора Георгия Мина без сопротивления занял прогремевший на всю Россию московский район. В целом вооруженный мятеж оказался сравнительно бескровным: за полторы недели стычек и схваток общее число убитых и раненых не превысило двух тысяч человек.

22 декабря 1905-го (4 января 1906-го) Федор Дубасов доложил Николаю II о разгроме мятежа, но добавил, что руководители его умудрились скрыться, а по городу еще бродят рассеянные группы самых непримиримых и озлобленных врагов власти. Посему «сухопутный адмирал» посоветовал не торопиться с выводом из Москвы Семеновского полка.

В левом же лагере были сделаны собственные выводы. Там декабрьское вооруженное восстание под небом Первопрестольной нарекли высшей точной подъема революции. Сам Ленин впоследствии утверждал, что после сей битвы народ в России переродился.

Диорама «Героическая Пресня. 1905 год»

«Он получил боевое крещение. Он закалился в восстании. Он подготовил ряды бойцов, которые победили в 1917 году…».

Нам думается, что это – явная натяжка. Вершиной Первой русской революции было не Декабрьское восстание в Москве, а Всероссийская Октябрьская политическая стачка, охватившая многие города и выведшая на улицу до 2 миллионов человек. Она побудила царя пойти на уступки (даже чрезмерные!) и подписать манифест о либеральных свободах. Иное дело, какую роль объективно сыграл сей документ в истории России – документ, подготовивший «на дальних подступах» триумф тоталитарно-партийного переворота. Но это уже иное дело…

А московское восстание в декабре 1905-го ограничилось пределами одного-единственного мегаполиса и, будучи подавленным пушечным огнем, не «породило» никаких уступок со стороны царского Двора. В тоталитарную эпоху его превозносили только потому, что среди вдохновителей оного «вулканического выброса» на излете революции преобладали большевики, не слишком засветившиеся в событиях Октябрьской политической стачки.

Но в целом – из песни слова не выкинешь! – и декабрьская «сеча», основательно расшатавшая народные умы, внесла свою печальную лепту в последующее крушение исторической царской власти и торжество душно-свирепого тоталитарного режима.