Последние два года (прошлый, 2020-й и нынешний, уходящий, 2021-й) заключали в себе знаковые, многоговорящие исторические цифры: в истекшем году мы праздновали 75-летие нашей великой Победы, а в истекающем отметили 80-летие с начала нашего упорного сопротивления фашистской агрессии.

И, храня свою священную память, мы не можем, не вправе забыть о другой, не менее напряженной брани – войне с наполеоновской Францией, вспыхнувшей еще в конце XVIII века, потом, с подписанием Тильзитского мира (1807 г.), прекращенной, а затем в 1812-м опять закипевшей и шедшей с перерывами до 1815 года.

Все завершилось капитуляцией французов, отречением Наполеона от императорского престола, проведением международного Венского конгресса, который подвел итоги более чем двадцатилетних боев и определил новые пограничные рубежи на европейском континенте.

Позднее – по личному почину Александра I – возник так называемый Священный союз, объединивший многих монархов Старого Света в борьбе с революциями. Наполеон же отправился под британским конвоем на атлантический остров Святой Елены, где прожил около шести лет вплоть до смерти в мае 1821-го.

А во Франции разместились оккупационные войска держав-победителей, включая и 36-тысячный русский корпус под командованием графа Михаила Воронцова, удостоенного впоследствии титула светлейшего князя.

Русские бойцы находились на многогрешной французской земле до 1818 года, когда наша верхушка убедилась в прочном положении восстановленной на троне династии Бурбонов. Корпус размещался в городе Мобеже, на франко-голландской границе.

Солдаты вернулись домой, в Россию 15 (27) октября 1818-го – с разрешения государя Александра Павловича, незадолго до того посетившего корпусные казармы.

Но все это нужно было обеспечить сначала удачным завершением войны на территории самой России…

Звучат кольчуги и мечи

Фактически война закончилась поздней осенью 1812-го. В приказе по армиям от 29 октября (10 ноября) князь Михаил Голенищев-Кутузов писал: «Генерал от кавалерии Платов 26-го и 27-го чисел сего месяца, сделав нападение на корпус вице-короля Итальянского (Эжена де Богарне, пасынка Наполеона и сына его первой жены, Жозефины – Я.Е.), следовавшего по дороге от Дорогобужа к Духовщине, разбил оный совершенно, взял 62 пушки и более 3500 человек пленных. По страшному замешательству, в каковое приведен был неприятель нечаянною на него атакою, продолжается по сие время поражение рассеявшихся сил его. Генерал от кавалерии Платов полагает число убитых чрезвычайно великим и уверен, что, кроме взятых орудий, должны быть отбиты и знамена, коих не успели еще к нему доставить. Между пленными находится много вышних чиновников и начальник Главного штаба генерал-аншеф (полный генерал – Я.Е.) Самсон. Сам вице-король Итальянский едва не был захвачен. 

После таковых чрезвычайных успехов, одерживаемых нами ежедневно и повсюду над неприятелем, остается только быстро его преследовать. И тогда, может быть, земля Русская, которую мечтал он поработить, усеется костьми его. Итак, мы будем преследовать неутомимо. Настает зима, вьюги и морозы; вам ли бояться их, дети Севера? Железная грудь ваша не страшится ни суровости погод, ни злости врагов. Она есть надежная стена Отечества, о которую все сокрушается. Вы будете уметь переносить и кратковременные недостатки, если они случатся. Добрые солдаты отличаются твердостью и терпением, старые служилые дадут пример молодым. Пусть всякий помнит Суворова: он научал сносить и голод, и холод, когда дело шло о победе и славе русского народа. Идем вперед, с нами Бог, перед нами разбитый неприятель. Да будут за нами тишина и спокойствие!». 

…Собственно, свое безотрадное положение Бонапарт понял еще до кутузовского приказа.

26 октября (7 ноября) захватчик, находясь в местечке Городне, распорядился отступать к Можайску и далее – по Старой Смоленской дороге, через Гжатск и Вязьму, к Смоленску. «С этой минуты, – вспоминал императорский адъютант граф Филипп Сегюр (умерший, кстати, в возрасте 93 лет – в 1873-м, уже после Франко-прусской войны, которую проиграл другой Наполеон – Третьего, племянник Первого), – Бонапарт стал видеть перед собой только Париж… Армия шла , опустив глаза, пристыженная и сконфуженная, а посреди нее – вождь, мрачный и молчаливый…».

Да, это был очевидный крах всей авантюристической стратегии Наполеона, обрушение его безумных прожектов по завоеванию великой России. Впрочем, у него были еще немалые возможности. По словам историка Владлена Сироткина, русская ратная элита не верила в стремительное отступление агрессоров. Именно поэтому Михаил Кутузов, не зная пока об истинных планах Наполеона, приказал 26 октября отвести главные русские силы от Малоярославца на юг – к Детчино и Полотняному заводу. В окружении светлейшего князя полагали, что французы попытаются прорваться к Калуге через Медынь, в обход Малоярославца. 

Но все пошло иначе. Уже 27 октября конные разъезды казачьего атамана Матвея Платова обнаружили длинную галльскую колонну, отступавшую через Боровск на Верею, где к ней присоединились другие вражеские «порядки», в том числе откатившаяся от Москвы Молодая гвардия маршала Эдуарда Адольфа Мортье. За гвардейцами шествовали корпуса маршала Мишеля Нея, генерала Жана Жюно, итальянского «вице-короля» Евгения Богарне, а в арьергарде – корпус маршала Луи-Николя Даву, более других ратей сохранивший боеспособность. Но в целом от «Большой армии», которая полтора месяца назад гордо приближалась к Первопрестольной Москве, уцелели только остатки былой роскоши. Из 600 тысяч человек на момент нахождения в Верее выжили около 110 тысяч. 

Наполеон фактически потерял кавалерию и обозных лошадей. Под рукой оставались лишь 15 тысяч сих благородных животных – преимущественно в корпусе Иохима Мюрата. Между тем, бравые воины, спасаясь бегством, везли с собою вместительные обозы с награбленным русским добром.

На пути от Вереи к Можайску разгорелась сущая драка из-за гужевого транспорта: артиллеристы бросали пушки и орудийные фуры, перепрягая бесценных в прямом смысле лошадей в телеги с умыкнутой «поживой». Филипп Сегюр – честный мемуарист – свидетельствовал о невероятных зверствах: маркитанты-обозники, сознавая свою неспособность эвакуировать тяжело раненных бойцов, без жалости и сострадания швыряли их в овраг, а на «освободившиеся» телеги клали ворованную у русских добычу. Кто уж тут усомнится в героизме, рыцарстве и бессребренничественаполеоновских завоевателей!

Страшись, о рать иноплеменных!

Пока в армии «гениального полководца» творились подобные безобразия, князь Кутузов подготовил целую программу по преследованию врага – так называемый «параллельный марш-маневр».

В нем было несколько составляющих. С севера вдоль Смоленской дороги двигался хорошо экипированный отряд графа Павла Голенищева-Кутузова – родственника Михаила Илларионовича. Он должен был предотвратить всякий уклон оккупантов на север. Ту же задачу – только по отношению к южному вектору – решал корпус генерала Михаила Милорадовича (кто спустя 13 лет, 14 декабря 1825 года, погибнет на Сенатской площади от пули декабристского мятежника).

Получалось, таким образом, что Большая армияотступала как бы по тесному «коридору» – разоренному, «выпотрошенному» ею же длинному тракту. Сзади наседали казаки Матвея Платова, а по тылам непрестанно били лихие кавалеристы Василия Орлова-Денисова и Адама Ожаровского. Сам светлейший, собрав крепкий войсковой кулак, двигался наперерез Бонапарту – от Медыни к Вязьме. Важнейшую роль играли партизанские отряды. С ними плотно взаимодействовали армия и ополченцы. Партизанским командирам Кутузов писал: «Употребите все средства на уничтожение неприятельских обозов. Необходимо лишить его (врага – Я.Е.) всех способов прокормления… Старайтесь особенно делать частые и ночные нападения». 

Массовая партизанская война в октябре-декабре 1812-го (нашедшая, пожалуй – да простят мне некоторую историческую натяжку, – позднейший аналог в знаменитой рельсовой партизанской войне против фашистских поработителей осенью 1943 года) нанесла Бонапарту неисчислимый вред. Князь Кутузов потом с удовольствиемговорил, что «многие тысячи неприятеля истреблены крестьянами».

Агрессоры с ужасом признавались друг другу, что слева их сокрушает русская армия, справа – казачьи сотни и повсюду – вооруженные крестьяне окрестных деревень.

Видный историк Альберт Манфред восклицал: «Народный, национальный характер войны, по справедливости названной Отечественной, проявлялся и в небывалом по размаху подъеме партизанского движения. «Партии», как говорили в XIX веке – партизанские отряды Дениса Давыдова, Александра Сеславина, Александра Фигнера, крестьянских вожаков Герасима Курина, Егора Стулова, Василисы Кожиной, Ивана Андреева, Павла Иванова и многих других – наносили огромный ущерб и вызывали большие потери в наполеоновской армии. Денис Давыдов, ставший одним из первых теоретиков партизанской войны, справедливо писал: «Партизанская война имеет влияние и на главные операции неприятельской армии… Преграды… воздвигнутые и защищаемые партиями (то есть партизанскими отрядами – ред.), способствуют преследующей армии теснить отступающую и пользоваться местными выгодами для окончательного ее разрушения». Давыдов считал, что более трети пленных и транспортов «великой армии» были отбиты действиями партизан.

Русская «герилья» становилась еще более грозной для наполеоновской армии, чем испанская.

Именно этот народный дух и явился в конечном счете той громадной силой, которая сокрушила и победила «великую армию» Наполеона. Народный дух, патриотизм, национальные чувства – то были категории, которые Наполеон, став императором, деспотическим повелителем огромной империи, пренебрежительно отказывался принимать во внимание: он их «не признавал». Их действительно нельзя было ни взвесить, ни измерить, ни пересчитать в батальоны. Но эта отрицаемая им «идеология», как теперь с раздражением говорил монарх, бывший в молодости сам «идеологом»- вольнодумцем, эта третируемая им «идеология», овладев сердцами и умами миллионов людей, становилась неодолимой силой.

Наполеон впервые почувствовал это под Байленом (еще в Испании – Я.Е.), затем под Смоленском, на Бородинском поле, под Тарутином, под Малоярославцем, и столь могучая сила воодушевляла армию Кутузова, преследующую по пятам отступавшую в беспорядке, внутренне сломленную армию Наполеона. Она воодушевляла партизанские отряды, смело нападавшие на вражеские фланги, она поднимала крестьян, вела их с вилами и топорами против чужеземных завоевателей, вторгшихся на землю их отцов и дедов». Да, отступая от Малоярославца к Смоленску, Бонапарт хотел как можно дальше оторваться от русской армии, сохранив свои наличные, быстро иссякающие силы. Во всяком случае, за пять дней, с 26 октября (7 ноября) по 1 (13) ноября, его легионы «промчались» по рекордному по тем временам для пехоты расстоянию до Вязьмы в 150 километров. 

1 (13) декабря Кутузов писал жене о своей усталости, но не жалел о ней, ибо испытывал весьма приятные чувства: «Должно меня утешить, что я первый генерал, перед которым Бонапарт так бежит».

А гнавший наполеоновский арьергард казачий атаман Матвей Платов докладывал главнокомандующему: «Неприятель бежит так, как никогда никакая армия ретироваться не могла. Он бросает на дороге все свои тяжести, больных, раненых, и никакое перо историка не в состоянии изобразить картины ужаса, которые оставляет он на большой дороге».

И в этом была немалая доля правды: отступивший в панике враг «не брезговал» даже свирепыми расправами над русскими пленными. Так, возле Гжатска конвоиры, сберегая патроны, размозжили ружейными прикладами головы двум тысячам несчастных, оказавшихся в их руках. И это, несмотря на то, что вроде бы знали общепринятые законы войны – запрет поднимать оружие на безоружных. Увидевший  эту дикую сцену опытный дипломат Огюст Коленкур ужаснулся и бросил в лицо самому Наполеону: «А разве мы, французы, не оставляем у русских своих раненых и множество пленных? У нашего противника – все возможности самого жестокого отмщения!». 

Однако русские солдаты и партизаны не опускались до подобных жестокостей. Наоборот, как отмечал Владлен Сироткин, уцелевших раненых и контуженных размещали по госпиталям, а если таковых не обреталось поблизости, то по окрестным деревням, поручая крестьянам худо-бедно присматривать за ними. Старались не обижать и тех, что поднимал руки вверх. «Пленных столько, – доносил из-под Вязьмы атаман Платов, – что принужденным нахожусь отдавать их по селениям обывателям-крестьянам для препровождения в тыл». Началось массовое дезертирство и переход на русскую сторону.

«С некоторого времени, – поведал Кутузов в письме своей любимой дочери Лизаньке 10 (22) ноября, – пленные настоятельно просятся к нам на службу, и вчера еще 14 офицеров итальянской гвардии с криком умоляли о принятии их, уверяя при том, что теперь единственное их счастье и наивеличайшая честь – носить русский мундир». На такой оптимистической для Бонапарта ноте заканчивался его «прогулочный» русский поход!

Но не ему вести борьбу с самодержавным великаном…

Остаткам Большой армии не удалось оторваться от русского преследования. В начале ноября казаки атамана Платова настигли корпус маршала Даву у Колоцкого монастыря и сильно потрепали его. А уже 3 (15) ноября разразилось крупное сражение под Вязьмой, куда подоспел корпус Михаила Милорадовича.

Битва оказалась нешуточной, но в середине дня Вязьма была освобождена. Потеряв около шести тысяч человек убитыми и около двух с половиной тысяч пленными, а «заодно» богатые обозы, горе-завоеватели откатились к Дорогобужу.

Во взятии Вязьмы был один очень важный психологический момент. Разгрому подвергся корпус прославленного маршала Луи Даву – одной из самых боеспособных и чисто французских формирований Большой армии. Если до ноября 1812-го официальная бонапартистская пропаганда объясняла отход из России слабостью своих союзников (немцев, поляков, итальянцев, испанцев, португальцев), то ныне открылась страшная правда: русские разбили «природных» французов.

«Вчерашнее поражение I корпуса, – докладывал Наполеону маршал Мишель Ней, – произвело плохое и опасное впечатление на все войска. Да, крыть, как выражаются завсегдатаи карточных игр, было уже нечем! Карта оказалась битой…

Чуть позднее «героям», разбитым у села Красного, пришлось оставить Смоленск и в жалком виде – почти без артиллерии и с малой частью обозов – дойти до реки Березины. Из полутора тысяч пушек можно былоиспользовать около 60 орудий, а полноценно сражаться могли до 20 тысяч солдат и офицеров, хотя бойцов было больше. Между тем, в Главной квартире русской армии под руководством Михаила Илларионовича Кутузова разрабатывался детальный план окружению и окончательному разгрому «ошметок» наполеоновской армии. Однако скоро сказка сказывается, да нескоро дело делается. Война есть война, и на ней – даже при победном исходе – случается всякое. Посредством хитрости и отчаянной – терять было нечего! – храбрости Бонапарту удалось навести через реку Березину понтонные мосты и со своим жалким сбродом перейти на другую, относительно безопасную сторону реки. 

В местечке Сморгони он бросил вымирающую армию и, пообещав собрать во Франции новую 300-тысячную рать, умчался в Париж. Остатки его «орды» (иначе не назовешь!) панически бежали на запад. Фельдмаршал Кутузов писал в частной депеше 28 декабря 1812-го (9 января 1813-го): «Неприятель очистил все наши границы. Надобно заметить, что Карл XII (шведский король, дравшийся против Петра Великого – Я.Е.) пошел в Россию с сорока тысячами войск, а вышел с восемью тысячами. Наполеон же прибыл сюда с 480 тысячами, а убежал с двадцатью тысячами и оставил нам, по крайней мере, 150 тысяч пленных и 850 пушек». 

…Когда-то, незадолго до вторжения в Россию,Наполеон беседовал со своим дядей – кардиналом Фешем. Святой отец убеждал воинственного племянника, впитавшего, разумеется, атеистический настрой Французской революции, не восставать против Бога: довольно, мол, ему и властвования над людьми. Безмолвствовавший Бонапарт ничего не отвечал, а потом вдруг взял дядюшку за руку и вывел его на балкон. Стояла зима, и сквозь голые деревья в парке Фонтенбло голубели мрачные декабрьские дали.

«Посмотрите на небо! – потребовал император. Что вы там видите?». – «Да, собственно, ничего не вижу», – простодушно парировал князь Церкви. – «А вы хорошенько посмотрите. Видите?». – «Признаться, нет, государь». – «Ну, тогда молчите и слушайте меня. Я вижу мою Звезду, и она ведет меня по жизни!». Наполеон имел в виду светоносное Солнце.

Но теперь, в России, это солнце закатилось навеки, и победа русского оружия знаменовала новую эру в истории Европы и всей нашей планеты.