Весной далекого 1555 года, почти за полтысячелетия до сполохов Второй мировой, сердцевиной которой стала вскоре Великая Отечественная война, знаменитый французский прорицатель Мишель Нострадамус писал своему сыну: «Сила и мощь божественного вдохновения и небесных ангелов позволяют вечности понять три аспекта времени и эволюцию, которая связывает воедино прошлое, настоящее и будущее…».

Примерно в том же духе – но более точечно и конкретно – были исполнены рассыпанные по двенадцати стихотворным центуриям искрометные поэтические строки:

Откажется немец от веры Христовой,

К языческим жизнь повернет временам,

Душа его будет в темнице суровой,

И он за жестокость поплатится сам.

Ужасные звезды сойдутся для встречи,

К величью могучий придет властелин,

Убийца безвинных, он бесчеловечен –

Рейн с Эксом под гнетом безумных годин.

Он станет живым воплощеньем террора

И более дерзким, чем сам Ганнибал.

Ничто не сравнится с кровавым позором

Деяний, каких еще мир не знавал…

Вождь хочет увидеть германским вассалом

Брабант вместе с Фландрией, Кант и Бруджес,

Но он был враждебным разбит идеалом:

Кавказец взял Вену и замки окрест.

Ей дважды взлететь – дважды встретить паденье,

Ни Запад не принял ее, ни Восток –

Германию предала страсть к разрушенью,

Страна получила предметный урок.


А спустя почти четверть тысячелетия, в декабре 1796-го, сразу по смерти Екатерины Великой, легендарный русский монах-провидец вещий Авель сообщил – если верить слухам и красивым сказаниям – сыну покойной Семирамиды Востока, императору Павлу Петровичу, о грозящих будущей России штормах и ураганах ХХ века. «… Эх, то ли еще будет, батюшка-государь! Ангел Господень изливает новые чаши бедствий, дабы люди в разум пришли. Две войны (мировые – Я.Е.) – одна другой горше – прогремят. Новый Батый в Европе подымет руку свою и гортанным криком изойдет. Народ наш – из огня да в полымя! Но от лица земли не истребится, яко довлеет ему молитва умученного смутьянами царя (Николая II – Я.Е.)…».

Накануне бури

28 апреля 1941-го, меньше чем за два месяца до германского удара по Советскому Союзу, немецкий посол при сталинском дворе граф Фридрих Вернер фон Шуленбург встретился в родном фатерланде с «великим фюрером» и попытался – пожалуй, напоследок – отговорить нацистского диктатора от безумного нападения на красную Россию. Дипломатический советник Густав Гильгер (наполовину, по матери, русский) вспоминал в своих мемуарах, что весь посольский штат очень волновала недавно поданная наверх от имени группы немецких политиков докладная записка, предупреждавшая хозяев рейхсканцелярии о неизбежных гибельных последствиях агрессивного вторжения в пределы бескрайнего, загадочного евразийского Сфинкса.

Позднее Шуленбург рассказывал своему коллеге, что сей коллективный демарш покоился прямо на столе у Гитлера, но затруднительно было понять из разговора, прочитал ли сей текст, а главное, продумал ли обладатель просторного кабинета его внутреннюю логику и многозначительные выводы. Фюрер, казалось, не затрагивал содержания секретного документа, но, прощаясь с гостем, внезапно – без всякой связи с беседой – обронил: «И еще, герр Шуленбург: начинать войну против России я не намерен!».

Через пару дней, 30 апреля, обремененный тяжелыми раздумьями граф вернулся на службу в красавицу Москву. Уже на аэродроме он отвел Гильгера в сторону и прошептал: «Жребий брошен, война – дело решенное!».

А на вопрос подчиненного, как же сочетается сия горькая истина чуть не с пацифистской фразой любимого вождя о нежелании сражаться с русскими, посол скорбно махнул рукой: «Гитлер обманывал меня – обманывал с умыслом…». В речах Шуленбурга таилась немалая житейская и политическая правда.

За полтора десятка лет до начала войны, в середине 1920-х, еще до прихода нацистов к власти, Адольф Гитлер начертал на страницах нашумевшей книги «Майн кампф» («Моя борьба», книга запрещена на территории РФ) до удивления откровенные строки о том, что национал-социалисты, совершенно сознательно ставят крест на всей немецкой иностранной политике довоенного времени (то есть до 1914 года – Я.Е.).

«Принципиальные» установки начали претворяться в жизнь:

  • Возвращение к прерванному 600 лет назад вектору.
  • Остановка германского стремления на юг и запад Европы в пользу востока.
  • Окончательный разрыв с колониальной и торговой политикой довоенной политики.
  • Обретение новых просторов Европе – в первую очередь в России.

…На рассвете 22 июня 1941 года два высокопоставленных немецких чиновника – куратор внешней политики Иоахим фон Риббентроп и посол в Советском Союзе Фридрих Вернер фон Шуленбург (соответственно в Берлине и Москве) – встретились со своими русскими коллегами и вручили им некие, исключительной значимости, бумаги. Герр Риббентроп пригласил к себе сталинского посла в Третьем рейхе Владимира Деканозова (явившегося на вызов вместе с переводчиком Валентином Бережковым), а граф Шуленбург наведался в столь ранний час ко второму лицу в кремлевской иерархии – члену Политбюро и народному комиссару иностранных дел Вячеславу Молотову. Оба «фона», исполняя приказ своего плебейского повелителя, передали ошеломленным собеседникам конверты с идентичными текстами – нотой о разрыве дипломатических отношений и начале масштабных боевых действий.

Обмен дипломатическими любезностями

Любопытно сложилась судьба людей, прикоснувшихся в то роковое утро к бумагам, которые перевернули жизнь человечества. Фридриха Вернера Шуленбурга – дипломата старой, кайзеровской школы – повесили свои, нацисты, в ноябре 1944-го, вслед за неудачным офицерским путчем против Гитлера. Заговорщики планировали назначить многоопытного солидного мужа министром иностранных дел свободной Германии и направить его – как единственного среди них человека, кто лично знал Сталина, – в Москву для немедленного наведения мирных мостов. Не довелось! Иоахима Риббентропа тоже повесили, но чужие – союзники по антигитлеровской коалиции, сделав это в октябре 1946-го согласно приговору Нюрнбергского военного трибунала. Советник германского посольства в Москве Густав Гильгер уцелел и, дожив до преклонных лет, оставил потомству поучительные мемуары.

Нелегко сложилась и судьба советской «пары». Тесно связанного с родными «органами» бакинского уроженца Владимира Деканозова (коего товарищ Молотов – будучи уже в давней отставке и живя на казенной даче под небом подмосковной Жуковки, – охарактеризовал в разговоре с журналистом Феликсом Чуевым как армянина, хотя фамилия по своему строению скорее похожа на греческую) расстреляли в Москве на исходе 1953-го после суда над Лаврентием Берией или той говорящей «куклой», которую выдали за лубянского маршала, и присными его. Не единожды битый на съездах и пленумах, изгнанный из КПСС Вячеслав Молотов подвергся жесткой хрущевской опале, но позже, при генсеке Константине Черненко, был восстановлен в славных партийных рядах и, благополучно дотянув почти до 97 лет, умер в ноябре «чернобыльского» 1986-го на больничной койке в элитной Кунцевской клинике. Переводчик же Валентин Бережков (как и Густав Гильгер) успешно перенес эпоху всех бурь и натисков и, дожив до спокойных времен, подарил заинтересованной публике содержательные воспоминания об освещенных бенгальскими огнями феерических событиях прошлого.

Но все это произошло потом, годы и даже десятилетия спустя. А пока речитативом звучали убийственные фразы официальной нацистской ноты. «…Если… и было малейшее сомнение в агрессивности стратегического сосредоточения и развертывания русских войск, его полностью развеяли сообщения, полученные Верховным главнокомандованием вермахта в последние дни. После всеобщей мобилизации в России против Германии развернуты не менее 160 дивизий… Созданная группировка русских войск, особенно моторизованных и танковых соединений, позволяет Верховному главнокомандованию России (подобная армейская инстанция еще не существовала у нас в июне 1941-го – Я.Е.) в любое время начать агрессию на различных участках германской границы.

…Советское правительство предало и нарушило договоры и соглашения с Германией. Ненависть большевистской Москвы к национал-социализму оказалась сильнее политического разума. Большевизм – смертельный враг национал-социализма. Большевистская Москва готова нанести удар в спину национал-социалистической Германии, ведущей борьбу за существование. Правительство Германии не может безучастно относиться к серьезной угрозе на восточных рубежах. Поэтому фюрер отдал приказ германским Вооруженным силам всеми наличными средствами отвести эту угрозу. Немецкий народ понимает, что в предстоящей схватке он призван не только защитить Родину, но и спасти мировую цивилизацию от смертельной опасности большевизма, расчистить дорогу к подлинному социальному расцвету в Европе». Вспыхнула тяжелая и кровопролитная Отечественная война – брань, что продолжалась долгих четыре года вместо легковесно предполагавшихся по авантюрному плану «Барбаросса» четырех месяцев, которые должны были триумфально завершиться для вермахта к ноябрю-декабрю 1941-го.

За неделю до того, как загремели пушки и застрочили пулеметы, 14 июня, в советских газетах появилось всеизвестное сообщение ТАСС. Оно, разумеется, «развенчивало» поднятую на Западе – вероятно (по тактичному умолчанию), с подачи британского посла в Москве сэра Стаффорда Криппса – шумиху о якобы близкой войне между СССР и Третьим рейхом, о каких-то немецких претензиях к России, о конфиденциальных переговорах по поводу нового, более тесного двустороннего пакта, о сосредоточении германских войск в непосредственной близости от русских границ и о неких ответных приготовлениях Советского Союза.

Комментарий ТАСС, явно правленный пером самого Сталина, вносил, как обычно в таких случаях, абсолютную ясность во все вопросы и недоумения.

«…1) Германия не предъявляла СССР никаких претензий и не предлагает никакого нового, более тесного соглашения, ввиду чего и переговоры на этот предмет не могли иметь места;

2) по данным СССР, Германия так же неуклонно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении, как и Советский Союз, ввиду чего, по мнению советских кругов, слухи о намерении Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы, а происходящая в последнее время переброска германских войск, освободившихся от операций на Балканах, в восточные и северо-восточные районы Германии связана, надо полагать, с другими мотивами, не имеющими касательства к советско-германским отношениям;

3) СССР, как это вытекает из его мирной политики, соблюдал и намерен соблюдать условия советско-германского пакта о ненападении, ввиду чего слухи о том, что СССР готовится к войне с Германией, являются лживыми и провокационными;

4) проводимые сейчас летние сборы запасных Красной Армии и предстоящие маневры имеют своей целью не что иное, как обучение запасных и проверку работы железнодорожного аппарата, осуществляемые, как известно, каждый год, ввиду чего изображать эти мероприятия Красной Армии как враждебные Германии, по меньшей мере, нелепо».

Так звучала последняя перед войной развернутая декларация высшего советского руководства. Она, спору нет, отнюдь не свидетельствовала о наивности-доверчивости Иосифа Сталина и других членов Политбюро, как твердят порою политические и публицистические дилетанты. О, нет! Просто отец народов – в присущей ему органической манере – запускал пробный шар, желая проверить быстроту немецкой реакции и услышать «да» или «нет» прямо из уст своих заклятых берлинских друзей. В Кремле рассчитывали, что в свет выйдет громогласная, с подачи фюрера, германская депеша, которая наложила бы на рейхсканцелярию некие – перед немецким народом, да и всем остальным миром – морально-политические обязательства и ограничения. Но даже такие конкретные расчеты красного властелина оказались несостоятельными и нереальными. Отныне в международных отношениях господствовал шальной, безотчетный авантюризм гитлеровской верхушки, противоречивший, пожалуй, даже канонам традиционной немецкой осторожности.

Кондор изготовился к полету

В начале пятого утра 22 июня 1941 года граф Шуленбург и советник Гильгер попросили наркома иностранных дел Молотова срочно принять их для оглашения чрезвычайно важной правительственной информации. Посол только что получил из Берлина телеграмму, предписывавшую незамедлительно заявить господину Молотову: пограничная концентрация частей Красной Армии обрела характер недопустимого антигерманского сосредоточения. Имперское руководство вынуждено пойти на ответные контрмеры. Дипломату вменялось не вступать с русским наркомом ни в какие продолжительные дискуссии.

Выслушав немецкую ноту, усталый комиссар помолчал, а затем промолвил: «Это – объявление войны? Скажите, мы заслужили такую судьбу?».

Граф Шуленбург отреагировал своим излюбленным жестом: воздел руки к небу – вверх и в стороны. Для объективного сравнения: когда за 27 лет до того, 19 июля (1 августа) 1914 года, кайзеровский посол граф Фридрих фон Пурталес явился в 19.10 вечера на Дворцовую площадь, в угловой особняк нашего Министерства иностранных дел, к тогдашнему царскому обер-дипломату Сергею Сазонову (кстати, свояку покойного премьера Петра Столыпина: они были женаты на родных сестрах фон Нейгард – Столыпин на старшей, Ольге, а Сазонов на младшей, Анне), то, вручив Сергею Дмитриевичу злополучный тевтонский ультиматум, Пурталес отошел к окну и горько заплакал – в предощущении чего-то жуткого и непоправимого. Оба Фридриха – и в Петербурге, при царе, и в Москве, при вожде – предчувствовали беду и катастрофу…

Приблизительно в те же часы в коричневом Берлине, слегка – видимо, от расстройства – перебравший шнапса рейхсминистр Иоахим фон Риббентроп принял в роскошном здании на Вильгельмштрассе советского посла Деканозова и переводчика Бережкова. И вновь звучали упреки в концентрации красноармейских частей, в угрозе границам – да еще тогда, когда рейх ведет самоотверженную, смертельную брань с хитроумными англосаксами. Выход один – война, и победоносные вермахтовские дивизии, повинуясь приказу великого фюрера, перешли на рассвете советские рубежи.

Владимир Деканозов буквально взорвался: «Это – наглая, ничем не спровоцированная агрессия! Вы еще пожалеете, что по-разбойничьи напали на Советский Союз. Вы жестоко поплатитесь за свою безумную авантюру!».

И тут министр фон Риббентроп (ему оставалось меньше пяти с половиной лет до намыленной нюрнбергской петли) поспешил к русским дипломатам. Прерывистым, сбивчивым шепотом он, волнуясь, поведал, что возражал, настаивал, переубеждал фюрера, да, увы, ничего не вышло – все напрасно! «Господа, прошу, передайте в Москву: я был против, категорически против…». Но уже гудели сирены, взвивались осветительные ракеты, мчались боевые транспорты, стреляли пушки, падали авиабомбы, гибли люди.

На войне – по-военному

К лету 1941-го, ровно 80 лет назад, немецкие войска оказались в непосредственном соприкосновении с советскими границами. Захват Польши позволил вермахту создать крепкий плацдарм для действий против СССР с запада, оккупация Норвегии – с севера, тесные связи с балканскими странами (Венгрией, Болгарией, Румынией) – на южном направлении. Немцы, кроме того, пользовались людскими и материальными ресурсами порабощенных западноевропейских государств, где агрессоров не любили, но в то же время опасались прекословить им.

К 22 июня Германия, Финляндия, Румыния и Венгрия сосредоточили вдоль наших рубежей 190 дивизий, 4300 танков, до 5 тысяч самолетов и свыше 47 тысяч орудий разных типов и калибров. Конечно, и Красная Армия дислоцировала в приграничных военных округах немалые военные силы – 170 дивизий и более половины всей наличной боевой техники. Однако дивизионные штаты не были еще в должной мере укомплектованы. Ощущался недостаток в транспорте и средствах связи. Значительная часть танковых, моторизованных и авиационных соединений формировалась или реорганизовывалась, но полноценно сражаться в тот момент не могла. Новые марки танков и самолетов составляли пока 20 процентов от всего «валового» количества, и личный состав только осваивал эту незнакомую для него технику.

Но в целом Россия не растерялась. В полдень 22 июня по всесоюзному радио выступил Вячеслав Молотов, сказавший, что Гитлер будет разбит так же, как некогда был разгромлен Наполеон, и призвавший советский народ сплотиться вокруг своего вождя товарища Сталина – ради достижения конечной победы над врагом. В тот же день власти объявили мобилизацию военнообязанных, а в Европейской России ввели военное положение. Однако общая обстановка была очень тяжелой.

Германская армия – мощный элемент динамично развитой страны, – обладая к тому же качественными трофейными (в частности, французскими и чешскими) вооружениями, упорно рвалась вперед. В результате массированных бомбардировочных налетов и сухопутных танковых атак противник продвинулся в глубь советской территории и сумел нанести сокрушительные удары по нашим аэродромам, «присвоить» себе многие ценные склады снаряжения, нарушить связь между штабами и воинскими частями. В конце июня искусные диверсанты из дивизии особого назначения «Бранденбург» обманно, в советских гимнастерках, захватили крупный мост через Западную Двину и, перестреляв из автоматов доверчивую красноармейскую охрану, обеспечили группе армий «Север» во главе с генерал-фельдмаршалом Вильгельмом фон Леебом быстрый бросок в пределы Ленинградской области. Так рождалась будущая драма блокадного Ленинграда.

К 10 июля, через три недели после того, как заговорили пушки, враг захватил Латвию, Литву, изрядные просторы Белоруссии, Украины и Молдавии. Фронт протянулся на 2 тысячи километров – от берегов Баренцева до кромки Черного моря. В англосаксонских странах царило подавленное настроение: там полагали, что Советскому Союзу уже не выстоять в эпической схватке с лютым врагом и англичанам с американцами придется очень и очень туго, особенно если немцам достанется русский Балтийский флот. А начальник германского Генерального штаба генерал-полковник Франц Гальдер, ликуя, записал в июле 1941-го на страницах своего дневника: «Война в России выиграна, хотя еще и не закончена».

Генерал явно поторопился. Россия вовсе не собиралась сдаваться. 29 июня вышла в свет Директива СНК (Совета народных комиссаров – Я.Е.) СССР и ЦК ВКП(б), которая определила, что навязанная нам война носит захватнический со стороны Германии характер и требует от советских людей одновременного решения нескольких стержневых задач. Следовало: отстаивать каждую пядь родной земли; организовать всестороннюю помощь Действующей армии; подчинить интересам фронта всю жизнь государства; при вынужденном отходе Красной Армии ничего не оставлять врагу, а ценное имущество, которое нельзя вывезти, уничтожать; создавать партизанские отряды и диверсионные группы на оккупированной территории, дабы вражеские войска попадали в невыносимые условия. Был выдвинут лозунг «Всё для фронта, всё для победы!», который продолжал и расширял на новом уровне царский слоган 1914 – 1917 годов: «Всё для войны!». Вскоре обрел невиданную силу рожденный еще в Финскую кампанию 1939 – 1940-го зов «За Родину, за Сталина!», являвшийся громким отголоском клича государственного ополчения 1812 года «За веру и царя!». Все это духовно окрыляло армию и народ в титанической борьбе с захватчиками.

30 июня был создан Государственный Комитет обороны (ГКО) под руководством председателя Совета Народных комиссаров (тогдашнего Совмина) Иосифа Сталина, а 10 июля он же возглавил Ставку Верховного Командования, которая с 8 августа именовалась уже Ставкой Верховного Главнокомандования. Эти структуры сосредоточили в своих руках всю военную и гражданскую власть в стране. Их постановления воспринимались как непререкаемые законы. И они возымели огромную силу. К 1 июля на фронт были мобилизованы 5,3 миллиона человек. Из добровольцев (прежде всего, старшего возраста) разворачивались отряды народного ополчения, истребительные и рабочие батальоны. На строительстве оборонительных сооружений летом и осенью 1941-го участвовали до 10 миллионов человек.

Вспыхнула невиданная по масштабам война, накануне которой дилетантские вожди гитлеровской Германии непомерно переоценили свои объективные силы и гигантски преувеличили свои реальные возможности. Германия – и об этом необходимо вспомнить в 80-ю годовщину с начала Великой Отечественной войны – попросту захлебнулась в море иллюзий и фантазий, прямиком, без задержки устремив себя к гибели и вечной утрате статуса великой мировой державы.