Ссылка: Часть 1.

Сгорая в работе

Энергия Георгия Плеханова поистине била через край. В 1901 году он был среди организаторов «Заграничной Лиги русской социал-демократии», а потом отдавал все силы подготовке II съезда РСДРП, поэтапно состоявшегося летом 1903-го в Брюсселе и Лондоне. Фактически II съезд, на котором русские марксисты «распределились» на большевиков и меньшевиков, стал учредительным форумом отечественной социал-демократии, ибо первый съезд (весной 1898-го в Минске), на коем, кстати, не присутствовали ни Плеханов, ни Ленин, оказался безрезультатным: полиция арестовала всех девятерых его «фигурантов».

На II съезде Плеханов оборонил «жемчужную», с точки зрения левых радикалов, фразу:

«Если бы ради успеха революции потребовалось временно ограничить действия того или иного демократического принципа, то перед таким ограничением преступно было бы остановиться».

Через 15 лет, в январе 1918-го, когда большевики произвольно разгоняли Учредительное собрание, Ленин упоенно повторял сию мантру («Высший закон – благо революции!»).

После II съезда Плеханов в течение некоторого времени (правда, недолго) относил себя к большевикам, но вскоре, разойдясь с Лениным по многим вопросам, стал наряду с Юлием Мартовым одним из вождей меньшевистского лагеря. В период Русско-японской войны 1904 – 1905 годов он выступал с пораженческих позиций, считая, что только ратный разгром царизма приведет к радикальному обновлению и даже оздоровлению России. Обращаясь к самураям, маститый бунтарь восклицал: «Придите к нам – и разбейте нас!». А во время развернувшейся Первой русской революции 1905 – 1907 годов Плеханов оставался в европейской эмиграции и занимался, главным образом, литературно-публицистическим творчеством. Он призывал к вооруженной борьбе с самодержавием, обращая исключительное внимание на усиленную правительственную агитацию в армии и на флоте.

Это, однако, не помешало ему резко осудить восстание на Пресне в декабре 1905-го, которое готовили большевики и радикальная часть эсеров. «Патриарх» счел сей мятеж ненужным и вредным. Владимир Маяковский гневно возмущался уже в двадцатых годах в поэме «Владимир Ильич Ленин»:

«Сам заскулил товарищ Плеханов:

Ваша вина, запутали братцы!

Вот и пустили крови лохани!

Нечего зря за оружие браться. –

Ленин в этот скулеж недужный

Врезал голос бодрый и зычный: –

Нет, за оружие браться нужно,

Только более решительно и энергично».

Вместе с тем, личность и талант Георгия Валентиновича неизменно влекли к себе русских левых эмигрантов. Так, младший брат Юлия Мартова Владимир Левицкий (такой псевдоним избрал он для себя) написал очень интересные воспоминания, которые были напечатаны отдельной книгой в середине 1920-х годов. Подвергавшийся неоднократным советским репрессиям и в конце концов расстрелянный под сводами новосибирской тюрьмы, Владимир Осипович донес до потомков поистине уникальные факты дореволюционного прошлого, в том числе и эпизоды, связанные с деятельностью Плеханова. 

 «Я не буду останавливаться на описании наружности Георгия Валентиновича… Скажу только, что на первый взгляд она показалась мне немного буржуазной, не вполне соответствовавшей моему юношескому представлению о вожде революционной пролетарской партии. Но это несколько неблагоприятное впечатление сразу же изгладилось, как только Плеханов начал говорить. В этот вечер он был, что называется, в ударе… В его речи проявились многие стороны ораторского дарования Плеханова. Она была в высшей степени остроумна, вся искрилась блестками свежего и сочного юмора, уничтожавшего противника. Она была пересыпана анекдотами, прибаутками и цитатами из любимых Георгием Валентиновичем авторов – Щедрина и Глеба Успенского. Но весь этот юмор, остроумие, добродушные шуточки составляли только блестящую оправу для очень серьезного содержания, которое усваивалось так легко именно благодаря изящной, удобопонятной форме, в которой оно преподносилось.

Уже после этой первой, выслушанной мною речи Плеханова, мне стала ясна причина его обаяния как оратора. Наряду с изяществом формы и остроумием речь его отличалась необычайной простотой и убедительностью. Мне не раз впоследствии приходилось слышать Плеханова, и всякий раз поражало его умение удивительно просто излагать самые сложные мысли. В этом отношении интересно провести сравнение между Плехановым и другими вождями меньшевиков того времени.

Выступления Павла Аксельрода, ни в какой мере не обладавшего ораторскими талантами, всегда были полны глубины и представляли тонкую ажурную работу аналитической мысли. Они будили мысль, заставляя над многим критически задуматься и толкая к самостоятельному мышлению. Но они не давали чего-нибудь цельного: отдельные высказываемые им идеи не всегда были связаны видимым для слушателя единством и последовательностью. Они требовали от него напряженного внимания и дополнительной самостоятельной работы мысли.

Юлий Мартов давал в своих речах и докладах глубокие и сложные синтетический концепции и умел находить слабые, уязвимые места своих противников, но сжатость его изложения и насыщенность содержания часто лишали слушателей возможности следить за всеми изгибами его мысли, и отдельные звенья последней пропадали для них. Речи Федора Дана были гладки, логичны и убедительны, но за редкими исключениями отличались некоторой сухостью. В них не чувствовалось внутреннего подъема и ораторского пафоса – они могли убеждать, но не вдохновлять, поднимать. Речь Льва Троцкого – в то время меньшевика – была ядовита и остроумна, образна и красочна, говорил он с большим воодушевлением и способен был зажигать сердца. Как оратор он производил сильное впечатление, но впечатление это оставалось довольно поверхностным и непродолжительным благодаря яркой, ослепительной форме речи, которая слишком часто поглощала содержание, оттесняя его на задний план.

Совсем не то было у Плеханова: внешняя форма его речи поразительно гармонировала с содержанием. Он не пытался достигнуть неосуществимого: вложить в одну речь всю свою исключительную эрудицию, все богатство своих мыслей. Каждая его речь заключала в себе меньшее количество отдельных самостоятельных идей, чем речь Аксельрода или Мартова. Но зато те идеи, которые он в нее вкладывал, излагались настолько всесторонне, столь исчерпывающим образом, что к ней, казалось, нечего больше прибавить и от нее нельзя чего-либо убавить.

Каждая речь Георгия Валентиновича была законченным художественным произведением. Мысль, отточенная, как сталь, вставленная в блестящую оправу формы, представала перед слушателями во всей своей обнаженности, слепила своей ясностью, заражала убедительностью, захватывала логической непререкаемостью, сама собой внедрялась в сознание слушателей почти без всяких усилий с их стороны. После любой речи Плеханова, о чем бы он не говорил, невольно рождалась мысль: да ведь это ясно, как день, как это раньше мне самому не приходило в голову.

В этой простоте и убедительность речи Плеханова был секрет его обаяния как оратора и его силы как вождя. Он был не пламенным агитатором, зажигающим массы порывом своего настроения, пламенностью своего темперамента, но пропагандистом-художником, учителем, захватывавшим аудиторию безукоризненной логикой, красотой и изяществом своей речи и заражавшим слушателей пафосом своей строго логической мысли».

В межреволюционную пору (в 1906 – 1917-м) Плеханов продолжал пристально следить за событиями на Родине. В 1906 – 1907 годах он (противоположность Ленину, требовавшему от социал-демократов бойкота думских выборов) настаивал на участии левых сил в электоральных кампаниях. Сотрудничал в общепартийной газете «Социал-демократ», не «брезговал» и большевистскими изданиями вроде «Звезды». Издавал в Женеве «Дневник социал-демократа».

Грустный финал

С громовыми залпами Первой мировой войны глашатай русского марксизма испытал перелом, напоминавший чем-то преображение евангельского Савла в апостола Павла. Из ярого пролетарского интернационалиста Плеханов сделался убежденным русским патриотом, учившим рабочих, что всякая стачка в тылу неизбежно оборачивается большой кровью на фронте. В отличие от Ленина, «скликавшего» пролетариев всех стран превратить войну империалистическую (против других государств и народов) в войну гражданскую (против собственных буржуазных правительств) и окрестившего Россию слабым звеном в цепи мирового империализма, Плеханов поддержал усилия русской армии и встал на сторону наших тогдашних антантовских союзников – англичан и французов. Он резко обличал кайзеровскую Германию, призывая всех социалистов к борьбе против немецкого захватнического милитаризма. За такую новую позицию Плеханова нахваливали наши правомонархические круги.

Тем не менее, тяготы мировой войны оказались не по плечу русскому обществу тех лет. Правда, причины пацифистских вспышек носили, скорее, психологический, нежели социально-экономический характер: простонародье не понимало целей и задач царской верхушки и не разделяло ее перспективных устремлений. Сказалась также и поколебленность православной веры из-за упразднения патриаршего сана в Церкви при Петре I. Расшатались церковные институты – расшаталась и вера в царя как помазанника Божия. В Петрограде, а затем и в других городах России развернулась Февральская революция. Император Николай II отрекся от престола, что привело к обрушению многовековой традиционной монархии. К власти пришло Временное правительство: сначала во главе с князем Георгием Львовым, а позднее, с июля 1917-го – с адвокатом Александром Керенским.

Эта буря позволила Георгию Плеханову вернуться домой после 37 лет эмигрантского житья-бытья. «Я предчувствую – пророчил он, – что долго жить в России не буду. Но не поехать не могу. Старый солдат революции должен быть на своем посту, когда его зовут». 31 марта (13 апреля) возвратившегося из Европы «патриарха» приветствовали на Финляндском вокзале от имени Петроградского совета Николай Чхеидзе, Ираклий Церетели и Михаил Скобелев. Однако членом Исполкома Петросовета Плеханова (как и его сторонника – Григория Алексинского) не сделали – ввиду их оборонческой позиции, которую отвергали пацифистски ориентированные левые активисты.

Плеханову оставалось лишь редактировать газету «Единство» и поддерживать политику Временного правительства. Он осудил содержание ленинских «Апрельских тезисов», назвав их откровенным бредом. К Октябрьскому перевороту отец русского марксизма отнесся крайне отрицательно, указав, что Россия к социалистической революции объективно не готова, ибо «русская история еще не смолола той муки, из которой со временем будет испечен пшеничный пирог социализма». Более того, он полагал, что завоевание государственной власти «одним классом или, еще того хуже, одной партией» может иметь самые печальные последствия.

Осенью 1917-го Плеханов опубликовал «Открытое письмо к петроградским рабочим». В нем изрекались провидческие слова: «Несвоевременно захватив политическую власть, русский пролетариат не совершит социальной революции, а только вызовет гражданскую войну, которая заставит его отступить далеко назад от позиций, завоеванных в феврале и марте нынешнего года». Плеханов предсказывал, впрочем, что большевики взяли власть надолго и ни о каком серьезном сопротивлении им в данный момент не может быть речи.

Мнение Плеханова тесно стыковалось с точкой зрения Юлия Мартова, говорившего еще летом 1917-го, что большевиков одолеть нельзя: на них-де – благодать революции. Взгляды Плеханова перекликались также с убеждениями Михаила Ростовцева (историка довольно правых взглядов), кто утверждал, что большевики возьмут бразды надолго и принесут стране массу бед. Не сомневался в победе ленинцев и знаменитый на всю Россию генерал Алексей Брусилов. Серьезные мыслители с грустью признавали: из всех политических сил, каковые претендовали на власть, только у большевиков были весомые шансы обрести и удержать государственный «скипетр».

Плеханов не ошибся в прогнозах своего непродолжительного житья в России. С 1887 года, то есть с 28 лет, он хворал туберкулезом, а осенью 1917-го его здоровье, расшатанное нервными переживаниями по поводу политических неурядиц, резко ухудшилось. «Патриарха» доставили в так называемую Французскую больницу Святой Марии Магдалины на 14-й линии Васильевского острова. Оттуда Розалия, по совету одного из профессоров, решила перевезти мужа в Финляндию, в элитный легочный санаторий. В январе 1918-го Плехановы, покинув столицу (правительство еще пребывало в Смольном) переехали в Ялкалу, на берег озера Долгого.

Там неугомонный Георгий Валентинович, ощущая приближение своих последних дней, много трудился над трехтомной книгой «История русской общественной мысли». Работа поднимала жизненный тонус. Появилась даже надежда на улучшение его самочувствия. Но 18 марта – ровно в 47-ю годовщину столь любимой им Парижской коммуны, чей полуторавековой юбилей мы вспоминали в марте нынешнего года, – началось кровотечение, которое не удавалось остановить никакими медицинскими средствами. 15 мая врачи столкнулись с агонией, причем недуг неумолимо, чуть не ежечасно, прогрессировал и губил физические силы. Плеханов стал бредить и 30 мая 1918-го умер в два часа дня от сердечной эмболии, возникшей из-за обострения туберкулеза. Скончался великий марксист со словами: «Пропала Россия!».

Похороны состоялись 9 июня на Литераторских мостках Волкова кладбища. Могилу его расположили рядом с могилами Виссариона Белинского и Николая Добролюбова. Собралось множество людей, пришел и небезызвестный монархист-черносотенец Владимир Пуришкевич, принесший венок с надписью «Моему политическому противнику и горячему патриоту-социалисту глубокоуважаемому Г.В. Плеханову», а также огромный крест из благоухающей живой сирени. Большевистские лидеры участия в скорбной процессии не приняли из-за антиоктябрьских высказываний Плеханова.

Красная газета «Северная коммуна» тосковала о случившемся: «Нелегко было отказаться от участия в похоронах Плеханова. Нам, которые в недалекой юности зачитывались его сочинениями, которые с трепетом ждали его статей. Мы не расставались с его книгами ни в тюрьмах, ни в ссылках. Вспоминались далекие бессонные ночи, долгие споры, и изгнанник был тут, с нами. В тюрьмах и ссылках мы черпали бодрость из его боевых статей. Но он перешел на другой стан… Плеханова, нашего учителя, нашего друга, на учении которого мы воспитывались, боевым духом которого мы все проникнуты, которого мы все беззаветно любили, как беззаветно может любить юность, в кого даже были влюблены не только рядовые работники, но и вожди, мы провожать не могли.

И, дорогой учитель, ты скажешь нам спасибо. Мы не опозорили твоей памяти, мы остались верны твоим заветам, твоей непримиримости, мы прониклись той святой классовой ненавистью, которой ты учил нас. Те, которые всуе упоминали твое имя, устроили над твоим трупом лукавую оргию, устроили свистопляску. Сам Пуришкевич, которого за борьбу с рабочим классом мы держали в тюрьме, пришел и принес на твою могилу сиреневый крест. Он написал «патриоту-социалисту». Тебе, который учил нас, что у рабочих нет отечества. Иуды сделали свое дело, у твоей могилы они объединили национальный фронт.

Там были все до Пуришкевича включительно с его сиреневым крестом, но не было рабочих, за которых ты страдал и боролся, не было нас, твоих верных учеников. Мы чествовали тебя. Там были рабочие, там были трудящиеся, угнетенные и эксплуатируемые. Они не могли чтить твою память вместе с теми, «кто над живой глумиться может славой, чтобы мертвую цветами убирать!». С теми мы будем беспощадно бороться, исполняя твой завет. Над твоей могилой собрались все черные вороны. Но все, что есть светлого в твоем учении, осталось у нас, и будь уверен: мы честно передадим это следующим поколениям. Мы сохраним, как святыню, твое прошлое, а настоящее ты сам отдал на поругание Пуришкевичу».

Жена Плеханова умерла в Париже в августе 1949-го на 94-м году жизни. А весной 1951-го урну с ее прахом перевезли из Франции на ленинградское Волково кладбище – поближе к дорогому супругу. Идеи Плеханова о постепенном, «не прыжковом» движении к социализму (то есть, в современном понимании, к более справедливым формам общественного бытия и быта) оказались востребованными в нынешнюю эпоху. Отряся прах тоталитарно-партийной диктатуры, страна под руководством президентской власти обретает демократический уклад и политическую стабильность, возвращает себе привычный статус великой мировой державы.