18 марта исполнилось ровно сто лет со дня подавления известного Кронштадтского мятежа, ознаменовавшего не только резкий поворот матросов-балтийцев от безоговорочной поддержки советской власти к противостоянию ей, но и острое недовольство широких народных масс политикой военного коммунизма, продовольственными нехватками и тяжелыми бытовыми условиями.

Тот факт, что матросский бунт развернулся уже по окончании гражданской междоусобицы, позволил красным хозяевам жизни сравнительно быстро подавить возмущение, а затем приступить к разработке нового общегосударственного экономического курса.

Война – не мать родна…

Победа большевиков в гражданских бранях отнюдь не означала еще общей нормализации всех – хотя бы важнейших – сторон жизни и хозяйственного быта. Агросфера, промышленность, транспорт, элементарный сервис были почти полностью разрушены, а линия на так называемый «военный коммунизм», предусматривавшая насильственную конфискацию продовольствия в деревнях, вызывала очевидное недовольство сельского населения. Лев Троцкий вспоминал в своих мемуарах «Моя жизнь», написанных уже в эмиграции, под Стамбулом, после высылки из Советского Союза: «Осенью 1919 года, когда число больных паровозов дошло до 60 процентов, считалось твердо установленным, что к весне 1920-го процент больных паровозов должен дойти до 75-ти. Так утверждали лучшие специалисты.

Железнодорожное движение теряло при этом всякий смысл, так как при помощи 25 процентов полуздоровых паровозов можно было бы лишь обслуживать потребности самих железных дорог, живших на громоздком древесном топливе. Инженер Юрий Ломоносов, практически управлявший в те месяцы транспортом, демонстрировал перед правительством диаграмму паровозной эпидемии. Указав математическую точку на протяжении 1920 года, он заявил: «Здесь наступает смерть». – «Что же надо делать?» – спросил Ленин. – «Чудес не бывает, – ответил Ломоносов, – чудес не могут делать и большевики». Мы переглянулись. Настроение царило тем более подавленное, что никто из нас не знал ни техники транспорта, ни техники столь мрачных расчетов. – «А мы все-таки попробуем сделать чудо», – сказал Ленин сухо сквозь зубы. В ближайшие месяцы положение продолжало, однако, ухудшаться. Для этого было достаточно объективных причин».

Как полагают многие историки, экономические беды и были краеугольным камнем всех сложившихся к излету гражданской схватки болезненных проблем. Сам Ленин откровенничал в 1921-м: «Сущность военного коммунизма заключалась в том, что мы практически брали у крестьян излишки, а иногда и не только излишки, но и часть зерна, необходимого для еды (то есть занимались продразверсткой – Я.Е.). Мы забирали его, чтобы удовлетворить требования армии и поддержать рабочих».

С разгромом белогвардейских отрядов исчез страх сельских мужиков перед возможными – в случае колчаковской или деникинской победы – возвращением дореволюционных бар и изъятием участков, полученных крестьянами по ленинскому Декрету о земле. Поэтому теперь, в более безопасных социально-политических условиях, сельский люд стал внимательнее приглядываться к большевистским мероприятиям, тоже отменно – под благовидным предлогом – разорявших деревню. Недовольство продразверсткой проявилось в сильных волнениях на Тамбовщине, Средней Волге, Украине, Северном Кавказе и в Западной Сибири.

По данным ВЧК, к февралю 1921-го по всей России прокатилось 118 крестьянских «беспорядков», проходивших под лозунгами «Долой реквизиции!», «Долой продотряды!», «Не сдавать продовольственнх излишков!». И так далее в том же духе.

А вспыхнувшие под сводами Кремля – в отсутствие долгожданной «мировой революции» – внутриверхушечные разногласия о дальнейших путях развития России лишь подогревали и без того накаленную внутреннюю обстановку.

Весьма негативно ее ощущали в столицах – особенно в Петрограде, считавшемся колыбелью революции, но утратившем с весны 1918-го статус правительственной резиденции. Утратившем навсегда! В целом русская промышленность выпускала к исходу Гражданской войны впятеро меньше продукции по сравнению с рекордным для старой России 1913 годом (когда праздновалось 300-летие династии Романовых), а производство потребительских товаров (так называемой группы «Б») составляло четверть от старого уровня. Сократилась, естественно, и численность рабочих на заводах и фабриках: их стало 1,2 миллиона человек против 2,6 миллиона в 1917-м, при царе и Временном правительстве. То есть в два с лишним раза меньше.

О постоянном же обеспечении горожан продовольствием вообще нельзя было говорить без слез.

Водворился «голодный паек»: в начале 1921 года питерские сталелитейщики получали ежедневно 800 грамм черного хлеба на человека. Ударников труда поощряли 600 граммами, прочим категориям доставалось от 200 до 400 грамм. Транспортников довольствовали убогой суточной нормой в 700 – 1000 килокалорий. К концу 1920-го это привело к тому, что, невзирая на вооруженные заградительные отряды, которые контролировали железные и шоссейные дороги, беспощадно конфискуя продукты у мешочников-спекулянтов, незаконная торговля развивалась буквально день ото дня.

Она уже перекрывала показатели официальных продовольственных поставок. Такие процессы отражались на численности петроградского населения. Вместо 2,5 миллиона человек, живших под небом Северной Пальмиры осенью 1917-го, к моменту октябрьского переворота, в августе 1920-го, к окончанию Гражданской войны на берегах Невы осталось около 750 тысяч горожан. Ситуация еще более ухудшилась исключительно холодной зимой 1920/1921 года. Людей не согревала даже весть о разгроме в Крыму барона Врангеля и фактическом завершении общероссийских военно-политических междоусобиц…

В цехах звеня…

К прочим напастям добавилась морозная погода, которая обострила проблему отопления жилищ и производств. Топливо поставлялось с перебоями, и к февралю 1921-го свыше 60 процентов петроградских предприятий закрыли свои проходные и остановили цеха: топить было категорически нечем. Все это вызывало неподдельный пролетарский гнев – в условиях провозглашенной во всеуслышание диктатуры пролетариата. 23 февраля на собрании рабочих Трубочного завода (впоследствии – имени Калинина, ибо когда-то, до революции, «всероссийский староста» трудился именно там) была принята грозная резолюция с требованием увеличить пищевые пайки и распределить имевшиеся в наличии теплые вещи – одежду и обувь.

На другое утро заводчане дружно прошлись по Васильевскому острову, «подверстав» к своей демонстрации трудящихся окрестных производств, включая табачную фабрику «Лаферм». В устах недовольных звучали как экономические, так и политические лозунги. Подобный поворот весьма озаботил городскую партийную верхушку. Петроградский комитет РКП(б) расценил такой всплеск как мятеж и уже 25 февраля ввел у нас военное положение. Курсанты, стреляя в воздух, разогнали оппозиционное шествие. Правда, под арест угодили до полутысячи рабочих активистов.

26 февраля на пленуме Петросовета прозвучали опасения относительно бунтарского настроя в матросской среде. Если срочно не прекратить заводские «волынки» (забастровки), говорили иные ораторы, они могут перекинуться на морской флот, где служат дети трудового народа, и там-де произойдет социальный взрыв. Власти учли эти отнюдь не лишние предупреждения: 27 февраля, как раз в четвертую годовщину Февральской революции, были увеличены пайки рабочим и красноармейцам. Отныне каждый из них ежедневно снабжался фунтом с четвертью (примерно полукилограммом) хлеба и банкой мясных консервов.

Кроме того, с 1 марта в Петроградской губернии были отменены раздражавшие народ заградотряды, а горожанам разрешили свободно выезжать в деревню. Градус недовольства ощутимо снизился, и к 3 марта почти на всех бунтовавших предприятиях вновь зашумели станки. Правда, с повышением норм выдачи стали пустеть и без того небогатые продовольственные склады. Но хотя положение в городе постепенно налаживалось, следившие за обстановкой кронштадтские моряки, наоборот, пропитывались критическими по отношению к советским вождям взглядами и эмоциями. А это было тем паче неприятно и горько для большевистского руководства, что Балтийский флот в течение всех «смутных лет», начиная с 1905 года, поддерживал бунтарские действия, требовал передать власть Советам, восставал против царизма и Временного правительства, за каковые заслуги Лев Троцкий назвал кронштадтцев красой и гордостью русской революции.

Теперь же настроения на флоте стали меняться. В 1920 – 1921 годах, по мере затухания боевых операций на фронтах Гражданской войны, кронштадские орлы обрели возможность отдохнуть от брани и поехать в отпуск на свою малую родину. Там они, в основном выходцы из крестьянских семей, столкнулись с прискорбным зрелищем принудительных режимных конфискаций деревенского продовольствия. Кронштадтцы вспоминали потом: «Большевистская цензура скрывала от нас многое, что происходило дома, пока мы были на фронте и в море. Когда мы вернулись домой, родители спросили, почему мы воевали за угнетателей. Это заставило нас задуматься». А задуматься было над чем: на Балтфлоте вспыхнула эпидемия цинги и участились случаи дезертирства. Плюс к тому, в январе 1921-го, накануне бунта, около 5 тысяч балтийских моряков открыто покинули ряды РКП(б). Над Кронштадтом нависли темные тучи недовольства и возмущения.

Неблагостный настрой

26 февраля на свой экстренный сход сошлись команды двух линкоров – «Севастополя» и «Петропавловска», стоявших рядом в Кронштадской гавани. По решению матросов, в Петроград отправилась делегация, кому предстояло выяснить причины, по которым бастуют городские рабочие. В Северной Пальмире кронштадцы были ошеломлены увиденным: оцепленные красноармейцами фабрики показались им трудовыми тюрьмами царских времен. Впечатления не прошли бесследно: 28 февраля вернувшиеся домой делегаты сообщили своим товарищам обо всем, что наблюдали и запомнили. На очередном собрании люди проголосовали за резолюцию, требовавшую провести перевыборы Советов, упразднить институт большевистских комиссаров, разрешить свободное существование всех социалистических партий и допустить в стране свободную торговлю. Фактически, как полагают некоторые историки, матросы вернулись к классическому лозунгу 1917 года – «Вся власть Советам!».

1 марта на Якорной площади Кронштадта состоялся грандиозный для столь небольшого города 15 – 16-тысячный митинг, прошедший под лозунгами: «Власть Советам, а не партиям!» и «Советы без коммунистов!». Речь прибывшего к матросам для их «успокоения» председателя ВЦИКа Михаила Калинина матросы прерывали возгласами: «Тебе-то, Калиныч, тепло!», «Ты, брат, сколько должностей-то занимаешь и, поди, везде получаешь!», «Мы сами знаем, что нам надо. А ты, старик, возвращайся домой, к жене!». Михаил Иванович, со своей стороны, выкрикнул в толпу угрозы о «железном кулаке пролетариата», который уничтожит «недисциплинированность и измену», но эти выпады едва ли напугали повстанческие ряды. Калинин вообще с трудом покинул островную крепость, ибо разгневанный караул не хотел выпускать его на волю.

На митинге же была принята пространная резолюция с конкретными и предметными требованиями.

  • 1. Ввиду того, что настоящие Советы не выражают волю рабочих и крестьян, немедленно сделать перевыборы Советов тайным голосованием, причем перед выборами провести свободную предварительную агитацию всех рабочих и крестьян.
  • 2. Свободу слова и печати для рабочих и крестьян, анархистов, левых социалистических партий.
  • 3. Свободу собраний, профессиональных союзов и крестьянских объединений.
  • 4. Собрать не позднее 10 марта 1921 года беспартийную конференцию рабочих, красноармейцев и матросов города Петрограда, Кронштадта и Петроградской губернии.
  • 5. Освободить всех политических заключенных социалистических партий, а также всех рабочих и крестьян, красноармейцев и матросов, заключенных в связи с рабочими и крестьянскими движениями.
  • 6. Выбрать комиссию для пересмотра дел заключенных в тюрьмах и концентрационных лагерях.
  • 7. Упразднить всякие политотделы, так как ни одна партия не может пользоваться привилегиями для пропаганды своих идей и получать от государства средства для этой цели. Вместо них должны быть учреждены с мест выбранные культурно-просветителные комиссии, для которых средства должны отпускаться государством.
  • 8. Немедленно снять все заградительные отряды.
  • 9. Уравнять паек для всех трудящихся, за исключением вредных цехов.
  • 10. Упразднить коммунистические боевые отряды во всех воинских частях, а также на фабриках и заводах (разные дежурства со стороны коммунистов), а если таковые дежурства и отряды понадобятся, то можно назначить в воинских частях роты, а на фабриках и заводах – по усмотрению рабочих.
  • 11. Дать полное право действия крестьянам над своею землею так, как им желательно, а также иметь скот, который (селянин – Я.Е.) содержать должен и управлять своими силами, то есть не пользуясь наемным трудом.
  • 12. Просим все воинские части и товарищей военных курсантов присоединиться к нашей резолюции.
  • 13. Требуем, чтобы все резолюции были широко оглашены печатью.
  • 14. Назначить разъездное бюро для контроля.
  • 15. Разрешить свободное кустарное производство собственным трудом».

После принятия столь громогласного заявления мятежный процесс на острове Котлине продолжался по нарастающей. Днем 2 марта в здании Морского инженерного училища прошел «делегатский сход», который обсудил вопрос о переизбрании Кронштадского совета. Было решено пригласить по два посланца от каждой структуры – корабля, фабрики, воинской части и вообще всякой организации или коммуны. Собрались чуть более 300 человек, причем треть из них являлись коммунистами. Всех делегатов избирали их коллективы. Так, по почину артиллерийского начальника Кронштадта бывшего царского генерала Александра Козловского в Управлении крепостной артиллерии именно для этого была созвана «миниконференция».

В целом же собрание в Морском училище охраняли «орлы» с линкора «Петропавловск», а вел его матрос Степан Петриченко, ставший лидером повстанческих сил. Моряки ошибочно полагали, что Петроград находится якобы в состоянии всеобщего беспорядка. Впрочем, они и сами опасались подвоха и на случай красноармейской атаки создали даже Временный революционный комитет (ВРК), который, как предполагалось, передаст впоследствии все полномочия новому Совету. В ВРК вошли поначалу 5 человек, но позднее его расширили до 15 членов. Штаб Комитета расположился на борту «Петропавловска».

Любопытно: власть ВРК признал воздушный дивизион, направивший в Кронштадт своих выборных. О событиях на острове Котлине сообщили всему миру мощные радиостанции боевых кораблей. В самом Кронштадте был введен строгий комендантский час и по примеру петроградского Комитета революционной обороны 1918 – 1919 годов сформированы «ревтройки». В течение почти двух недель, с 3 по 16 марта 1921-го, ежедневно выходила в свет газета «Известия Временного революционного комитета матросов, красноармейцев и рабочих города Кронштадта». О матросском бунте под Петроградом уведомили даже партизанского вожака южноукраинских крестьян батьку Махно. Отряд Нестора Ивановича с восторгом приветствовали своих новых, хотя и пространственно отдаленных сподвижников.

Грустный итог

Кронштадтский мятеж тех, кого большевистская пропаганда всегда называла «красой и гордостью революции», породил страшную озабоченность в Кремле. Уже 3 марта увидело свет специальное постановление за подписями Ленина и Троцкого, одобренное в Совете труда и обороны. Сей документ расставлял все по классическим большевистским местам. Генерала Александра Козловского нарекли руководителем мятежа (его семью арестовала ЧК в качестве заложников). Все участники бунта были охарактеризованы как преступники. Кронштадтскую резолюцию красные вожди окрестили «черносотенно-эсэровской». Петроград и Петроградская губерния переводились на осадное положение, а вся полнота власти в так называемом в Петроградском укрепленном районе поручалась городскому Комитету обороны. Все кварталы северной столицы стали патрулироваться вооруженными отрядами, а на улицах запестрели приказы, запрещавшие любые «сборища». За нарушение этой директивы полагался расстрел на месте.

Для подавления кронштадтских мятежников на берега Невы прибыли Предреввоенсовета Лев Троцкий и главнокомандующий Красной Армией Сергей Каменев (коего не следует путать с видным коммунистическим функционером Львом Каменевым). В ночь со 2 на 3 марта кронштадтский ВРК попытался направить группу из 250 штыков в Ораниенбаум, как будто перешедший на сторону морских повстанцев. Однако «командированных» стретил пулеметный огонь верных Кремлю подразделений. Кронштадцы хотели также провести широкие переговоры с властями, но натолкнулись на жесткий отпор: Смольный требовал сложить оружие. Отряженная в город делегация кронштадцев была арестована и препровождена в тюрьму. Мятежникам сказали: «Или вы придете в чувство, или ответите за содеянное».

4 марта Троцкий предъявил повстанцам ультиматум о немедленной и безоговорочной капитуляции. Кронштадцы, имевшие от 15 до 18 тысяч бойцов и изрядное вооружение, решили защищаться до последнего. Тогда 5 марта Реввоенсовет восстановил 7-ю армию под командованием Михаила Тухачевского, кому предписали подготовить оперативный план и «в кратчайший срок подавить восстание в Кронштадте». Штурм был назначен на 8 марта, ибо в этот день открывался Х съезд партии. Кроме того, большевиков волновало скорое вскрытие Финского залива от ледяной корки.

Силы 7-й армии, разделенной на три группы – Северную, Южную и Резервную, насчитывали 17,6 тысячи штыков. Однако штурм, каковой предварила артподготовка из орудий в Лисьем Носу, Сестрорецке и иных местах, не заладился. Отряд петергофских курсантов перебежал в лагерь мятежников, а некоторые другие части отказались сражаться против вчерашних товарищей по оружию. Не помог даже позднейший авианалет на остров Котлин.

Второй штурм готовился более тщательно. 16 марта численность 7-й армии была доведена до 45 тысяч человек (при 159 орудиях и 433 пулеметах). Северная группа наступала по льду залива – с участка побережья от Сестрорецка до Лисьего Носа, а Южная – из района Ораниенбаума. В бои на добровольных началах ввязались 300 делегатов Х съезда РКП(б). Войскам были выданы белые маскхалаты, а также доски и решетчатые мостки для лучшего преодоления зыбких ледяных поверхностей. Атака развернулась в ночь на 16 марта 1921-го.

В ходе тяжелых стычек красноармейцы овладели многими фортами и батареями. 25 самолетов обрушили бомбы на мятежный штаб – линкор «Петропавловск». К 5 часам утра 18 марта сопротивление повстанцев было сломлено, но 8 тысяч матросов (включая генерала Александра Козловского) успели скрыться в Финляндии. Генерал умер в Хельсинки весной 1940 года. Не грех отметить и тех, кто участвовал в наступлении. Там оказались не безвестные впоследствии персоны: партийный лидер Андрей Бубнов (расстрелянный в разгар сталинских репрессий летом 1938-го); будущий писатель Александр Фадеев; ставший Маршалом Советского Союза герой Великой Отечественной войны Иван Конев; занявший позднее должность заместителя председателя Совета министров ССР Иван Тевосян.

Красноармейцы потеряли, по советским данным, свыше 500 человек убитыми и почти 3 300 раненых. Мятежники – 1 тысячу убитыми и свыше 2 тысяч ранеными. Есть, правда, и другие цифры. В крепости начались репрессии: в частности, 20 марта были демонстративно расстреляны 13 бунтовщиков. Всего же к смертной казни трибуналы приговорили 2 103 человека и к различным срокам тюремного заключения – 6 459 человек. В пятилетие Октябрьской революции (2 ноября 1922-го) ВЦИК амнистировал значительные контингенты рядовых повстанцев. Степан Петриченко скончался в большевистском узилище.

Кронштадтский мятеж, как и Тамбовское восстание крестьян под руководством Александра Антонова 1920 – 1921-го, ускорил переход России от «военного коммунизма» к новой экономической политике (НЭПу) с ее товарно-денежными отношениями, правом частной собственности на мелкие средства производства и различное имущество, с возможностью привлекать наемную рабочую силу. Все это позволило сравнительно быстро восстановить народное хозяйство после чудовищного «разора» Гражданской войны. С крушением коммунистической власти изменился и подход к кронштадским событиям весны 1921 года.

В январе 1994-го президент РФ Борис Ельцин реабилитировал всех участников мятежа, боровшихся против тоталитарно-партийной диктатуры.