Ровно 160 лет назад в Российской Империи волевым решением правителя Александра II свободу от крепостного права получили 23 миллиона мужиков. «Вечёрка» рассказывает, как это было.


«Божиею милостью Мы, Александр Вторый император и самодержец Всероссийский, царь Польский, великий князь Финляндский и прочая, и прочая, и прочая. Объявляем всем Нашим верноподданным. Божиим провидением и священным законом престолонаследия быв призваны на прародительский всероссийский престол, в соответствие сему призванию Мы положили в сердце Своем обет обнимать Нашею Царскою любовию и попечением всех Наших верноподданных всякого звания и состояния, от благородно владеющего мечом на защиту Отечества до скромно работающего ремесленным орудием, от проходящего высшую службу Государственную до проводящего на поле борозду сохою или плугом.

Вникая в положение званий и состояний в составе Государства, Мы усмотрели, что государственное законодательство, деятельно благоустрояя высшие и средние сословия, определяя их обязанности, права и преимущества, не достигло равномерной деятельности в отношении к людям крепостным, так названным потому, что они частию старыми законами, частию обычаем потомственно укреплены под властию помещиков, на которых с тем вместе лежит обязанность устроять их благосостояние. Права помещиков были доныне обширны и не определены с точностию законом, место которого заступали предание, обычай и добрая воля помещика.

В лучших случаях из сего происходили добрые патриархальные отношения искренней правдивой попечительности и благотворительности помещика и добродушного повиновения крестьян. Но при уменьшении простоты нравов, при умножении разнообразия отношений, при уменьшении непосредственных отеческих отношений помещиков к крестьянам, при впадении иногда помещичьих прав в руки людей, ищущих только собственной выгоды, добрые отношения ослабевали и открывался путь к произволу, отяготительному для крестьян и неблагоприятному для их благосостояния, чему в крестьянах отвечала неподвижность к улучшениям в собственном быте…».

Так начинается знаменитый манифест государя Александра II, нареченного в веках царем-Освободителем, – манифест, давший волю-вольную 23 миллионам крепостных мужиков. 19 февраля (3 марта) мы отметим 160-летие со дня этого важнейшего и масштабнейшего – хотя и далеко не без ощутимых отрицательных черт – события. События, во многом определившего дальнейшую национальную жизнь российского общества, не исключая и нынешний период отечественной истории.

Что к чему

Вопрос о смягчении и последующей отмене крепостного права обсуждался у нас задолго до великих реформ Александра II. И это неслучайно, ибо крепостничество как жесткая форма подчинения крестьян помещикам (то есть обязательное «прокармливание» сплошь военнообязанных и очень часто воевавших дворян) возникло давно, но с громадной силой стало укореняться на стыке XVI – XVII веков – на излете династии Рюриковичей, а также при Борисе Годунове и в первую пору тронных Романовых. Именно тогда власти начали вводить «урочные годы» и отменять правило Юрьева дня (26 ноября), когда мужики могли свободно уходить от одного барина к другому. А в «урочные годы», вызванные Смутой, экономической разрухой, всеобщей бедностью и опасениями Кремля, что скоро некого будет призывать под ружье из-за оскудения служилого дворянства, «кормящему слою» (крестьянам) воспретили покидать свои обрабатываемые участки.

Сперва это мыслилось как временная мера, порожденная чрезвычайными государственными обстоятельствами, но позднее, к середине XVII столетия, «благородные сословия» так свыклись с сим удобным для них порядком, что он был юридически зафиксирован в Уложении царя Алексея Михайловича, принятом в 1649 году. Еще жестче крепостное право стало во времена сына Алексея Михайловича – Петра Великого, который долго бился со шведами за выход к Балтийскому морю и остро нуждался в профессиональном офицерском корпусе. При нем (кстати, к его личному прискорбию) и особенно после него развернулась широкая торговля живым товаром – крепостными людьми.

В 1760 – 1780-х годах упрочившееся самодержавие – при внуке Петра I Петре III Феодоровиче и его жене Екатерине II Алексеевне (свергнувшей своего незадачливого муженька с трона), освободило дворянство от обязательной военной службы и позволило ему теперь «прицельно» заняться хозяйственной деятельностью в своих родовых усадьбах, а то и – при наличии грамотного управляющего-«менеджера» – получать даровые доходы от поместья, жить в городах и элементарно бить баклуши. Крестьянство же весьма болезненно перенесло такую социальную перемену, почувствовав себя отныне не кормильцем государевых служилых (чем оно нередко гордилось), а рабом частных лиц – чуть не бездельников. Восстание Емельяна Пугачева наглядно продемонстрировало подобный настрой русской деревни, но едва ли по-настоящему отрезвило великосветский верх.

Например, когда после издания 21 апреля (2 мая) 1785 года прославленной Жалованной грамоты дворянству Екатерина II, сознавая всю дисгармонию нового положения вещей, предложила освобождать, по достижении совершеннолетия, крестьян, родившихся после выхода в свет монаршей Грамоты, высшее дворянство резко завозражало против подобной «либеральной меры». Трон уступил, хотя в случае реализации данного предложения крепостное право исчезло бы само собой в течение пяти-шести десятилетий – даже без особого царского манифеста. Еще раньше, когда 18 февраля (1 марта) 1762-го «дражайший супруг» Екатерины Петр Феодорович опубликовал Указ о вольности дворянской, во многом спровоцировавший пугачевский бунт, крестьянство заволновалось и стало шептаться в своей среде о том, что вершится-де нечто «неладное».

Видный отечественный дореволюционный историк Василий Ключевский отметил: простейшая справедливость требовала сразу вслед за освобождаемым от обязательной государевой службы благородным дворянством освободить от принудительного обслуживания высших классов деревенское крестьянство. Значит, грустно пошутил Василий Осипович, на следующий день после Указа Петра III, то есть 19 февраля, должен был выйти другой царский Указ – о вольности крестьянской. И он, продолжает в том же духе историк, действительно вышел на следующий день, 19 февраля – через 99 лет, будучи подписан правнуком Петра III Александром Вторым.

Августейшая озабоченность

Незадолго до того, как царский престол «встревожился» по поводу реального вызволения мужиков из рабской доли, где-то на исходе 1850-х годов, в крепостной зависимости пребывали 23,1 миллиона «душ» обоих полов из 62,5 миллиона человек, населявших Российскую империю тех лет. То есть белых рабов было более трети населения (точнее – 37 процентов). Исследователь-монархист Сергей Платонов характеризует сложившуюся тогда ситуацию нелестными словами: «…Общий ход русской жизни так влиял на всю систему крепостных хозяйств и крепостных отношений, что надобно было ждать скорого падения крепостного строя. Патриархальные формы крепостного труда уже не соответствовали изменившимся общественным условиям: крепостной труд вообще был малопроизводителен и невыгоден. Помещичьи хозяйства были почти бездоходны и впадали в задолженность, особенно в неурожайные годы, когда помещики должны были кормить своих голодных крестьян.

Масса дворянских населенных имений была заложена в казенных ссудных учреждениях; считают, что к концу царствования императора Николая в залоге находилось больше половины крепостных крестьян (около 7 миллионов человек из 11 миллионов крепостных мужского пола). Естественным выходом из такой задолженности была окончательная уступка заложенной земли и крестьян государству, о чем и думали некоторые помещики. К экономическим затруднениям помещиков присоединялась боязнь крестьянских волнений и беспорядков. Хотя в царствование императора Николая не было бунтов вроде пугачевского, но крестьяне волновались часто и во многих местах. Ожидание конца крестьянской зависимости проникло в их массу и возбуждало ее. Вся жизнь складывалась так, что вела к ликвидации крепостного права». А, согласно данным Василия Ключевского, в 1850-х до двух третей дворянских имений и двух третей крепостных «душ» были заложены в казне для обеспечения взятых у государства денежных ссуд.

Новый император Александр II, пришедший к власти в феврале 1855-го, по смерти своего отца Николая I, придавал огромное значение сельскохозяйственным проблемам, понимая, что от деревни целиком и полностью зависит прокормление гигантской страны. Однако, сознавая враждебный настрой элиты, умело камуфлировал свои перспективные планы. Выступая 30 марта (11 апреля) 1856-го в Москве перед губернским и уездными предводителями дворянства, самодержец воскликнул: «Слухи носятся, будто я хочу дать свободу крестьянам! Это несправедливо, и вы можете сказать так всем направо и налево. Но чувство, враждебное между крестьянами и их помещиками, к несчастью, существует, и от сего было уже несколько случаев неповиновения помещикам. Я убежден, что рано или поздно мы должны к этому прийти. Думаю, что и вы одного мнения со мною. Следовательно, гораздо лучше, чтобы это произошло свыше, нежели снизу».

Едва ли кто-то из слушателей царской речи мог возразить таким убедительным доводам. Затем началась кропотливая подготовительная работа. 3 (15) января 1857 года был учрежден очередной (отнюдь не первый!) Секретный комитет по крестьянскому делу в составе 11 человек. А уже в июле министр внутренних дел Сергей Ланской представил царю, на основании комитетских разработок, официальный проект далеко идущих преобразований. Эта программа, изученная и одобренная в царском кабинете, была озвучена в высочайшем рескрипте Александра II от 20 ноября (2 декабря) 1857-го на имя Виленского генерал-губернатора Владимира Назимова.

Правительственный проект предусматривал личное освобождение крестьян при сохранении всей земли и вотчинной власти за помещиком. Правда, власти собирались выделить мужикам энное количество земли, за которую тем надлежало платить своему господину оброк или отбывать тяготную панщину. Впоследствии селяне обретали, по идее, возможность выкупить свой двор – жилой дом и хозяйственные постройки. Юридическая же зависимость мужика от помещиков уничтожалась не сразу, а по прошествии так называемого переходного периода – через добрых десять лет.

Полагалось, кроме того, сформировать на местах губернские комитеты по обсуждению реформы. В этих структурах обязывались участвовать несколько человек: губернский предводитель дворянства, по одному выборному дворянскому посланцу от каждого уезда и двое опытных, влиятельных помещиков той же самой губернии. Общегосударственная комиссия должна была состоять из двух делегатов от каждого губернского комитета (по выбору остальных членов), одного авторитетного губернского «вотчинника» – по назначению генерал-губернатора и одного чиновника Министерства внутренних дел.

Вскоре Секретный комитет был преобразован в Главный комитет по крестьянскому делу, а на периферии с 1858-го стали возникать подчиненные ему губернские комитеты. Первый из них, кстати, заработал в Рязанской губернии. По ходу практической деятельности менялось и содержание рамочной правительственной программы. В обновленном ее тексте, который Александр II утвердил в апреле 1858-го, крепостная зависимость серьезно смягчалась, но не ликвидировалась полностью. Зимний дворец напугали участившиеся крестьянские волнения. Слухи о близкой свободе быстро разошлись по русской деревне, и мужики не на шутку встревожились перспективой безземельного освобождения, твердя друг другу и начальству, что «одна воля хлебом не накормит».

4 (16) декабря 1858 года в Зимнем дворце утвердили новый реформистский «концепт». Крестьянам дозволялось, по освобождении, выкупать земельный надел, причем таковой участок выделялся им еще до выкупа в постоянное пользование. Правительство же, намереваясь ускорить сей буржуазный по сути своей процесс, планировало предоставлять мужикам специальный денежный кредит. Помимо того, селяне, оставаясь «срочнообязанными» барину, получали возможность комплектовать собственные органы местного управления. Данную программу, разработанную под давлением крестьянских мятежей и либеральных оппозиционеров, подготовила группа во главе с генерал-адъютантом Яковом Ростовцевым. На этом, однако, процесс не закончился.

По ходу дела

В марте 1859-го при Главном крестьянском комитете образовались редакционные комиссии, в задачу которых входило рассмотрение губернских проектов и сведение их в общее целое. Фактически, правда, действовала одна Комиссия под началом Якова Ростовцева. Значительную роль в этой структуре играл граф Николай Милютин – родной брат будущего военного министра Дмитрия Милютина. Либерально-прагматичные члены губернских комитетов требовали увеличить земельные наделы и уменьшить мужицкие повинности господам.

На стыке 1859 – 1860 годов – двумя последовательными созывами – трудились в поте лица депутаты от 45 губернских комитетов. Многие из них были настроены весьма консервативно и хотели заморозить саму отмену крепостнических порядков, рассчитывая затянуть дискуссию до греческих календ. В разгар споров умер Яков Ростовцев, принимавший чересчур близко к сердцу все нестыковки и неурядицы деловых отношений. Работу Редакционных комиссий возглавил твердый ретроград граф Виктор Панин. В 1860-м под нажимом консервативного поместного дворянства были несколько уменьшены наделы и увеличены мужицкие повинности.

Осенью 1860-го панинские «дебаты» завершились, итогом чего стали пять проектов общих и местных Положений о крестьянском устройстве. Любопытно: собрание всех материалов заняло 35 отпечатанных в типографии томов. Под сводами Зимнего дворца внимательно ознакомились с этими бумагами. 28 января (9 февраля) 1861 года император Александр Николаевич произнес в Государственном совете речь, в которой потребовал «закрыть» всю профильную проблематику в текущем феврале и выразил высочайшее желание объявить о крестьянской свободе до начала деревенских полевых работ. «Повторяю – и это моя непреклонная воля, чтоб дело теперь же было кончено! Всякое дальнейшее промедление может быть пагубно для государства».

19 февраля (3 марта) 1861 года Александр II подписал манифест «О Всемилостивейшем даровании крепостным людям прав состояния свободных сельских обывателей» и «Положение о крестьянах, выходящих из крепостной зависимости», которое насчитывало 17 законодательных актов. Исторический Манифест был обнародован спустя две недели, 5 (17) марта, в Прощеное воскресенье Великого поста. Текст его огласили священники в храмах после обедни. «На разводе в Михайловском манеже, – пишет дореволюционный историк Сергей Татищев, – государь сам прочитал манифест, встреченный громогласным и долго не смолкавшим «ура!». В продолжение марта состоялось обнародование манифеста повсеместно во всех концах России».

Император хорошо и глубоко сознавал смысл происходящих событий. «Не обладая, – отмечает исследовательница Татьяна Филиппова ни свирепой волей Петра Великого, ни изысканной просвещенностью Екатерины II, ни политическим лукавством Александра I, ни леденящей дисциплинирующей силой своего отца (Николая I – Я.Е.), Александр II сделал нечто большее, чем его царственные предшественники. Он дал историческому времени в России пойти общеевропейским чередом. Ибо претендовать на роль ведущей державы в «европейском концерте» и оставаться в середине XIX века страной крепостнической без рационально устроенного суда, без современно оснащенной армии, без органов местного самоуправления и элементарных правовых норм было невозможно, нравственно недопустимо, да попросту стыдно и – в перспективе – опасно во внутри- и внешнеполитическом отношениях».

Долги и авансы

Естественно, общими местами царская воля не исчерпалась. Соловья баснями не кормят, и крестьяне ждали от манифеста не высокопарных фраз, а съедобных плодов. И нельзя сказать, чтобы не дождались совсем. Другое дело, как аукнулись эти «плоды» в будущем: известный черносотенный журналист Михаил Меньшиков прямо говорил в начале ХХ века, что реформа не достигла своих целей, ибо год 1861-й не избавил Россию от года 1905-го.

Но предвидеть такое за 40 – 50 лет не мог никто, а вышедшие из-под царского пера документы теоретически сулили простонародью молочные реки в кисельных берегах.

1. Крестьяне переставали называться крепостными и считались отныне «временнообязанными». Они получили права свободных сельских обывателей, то есть полную гражданскую правоспособность во всем, что не затрагивало их особые сословные права и обязанности – членство в сельском обществе (мiре) и владение надельной землей.

2. Крестьянские дома, сараи и все движимое имущество было признано личной собственностью мужиков.

3. Бывшие крепостные обрели выборное самоуправление. Низшей (хозяйственной) единицей такового стало сельское общество (мiр), а высшей (административной) – волость.

4. Помещики сохраняли собственность на все ранее им принадлежавшие земли. Но предоставляли крестьянам так называемую усадебную оседлость (придомовой участок) и полевой надел. Правда, сей надел передавался в коллективное пользование сельских обществ, которые могли по своему усмотрению (путем жребия) распределять доли подобных наделов между соседними крестьянскими хозяйствами. Минимальный и максимальный размеры наделов определялись законом для каждой конкретной местности.

5. За регулярное пользование землей крестьяне в непременном порядке отбывали господскую барщину или платили прежнему помещику оброк в течение 49 лет.

6. Величина полевого надела и всех почти полувековых «повинностей» фиксировалась в уставных грамотах, которые каждый помещик составлял на свое имение и которые затем проверяли мировые посредники.

7. Сельские общества (мiры) были правоспособны помочь мужику выкупить его двор, а также, по соглашению с барином, – полевой надел, после чего все крестьянские повинности помещику прекращались. Селяне же, произведшие такую денежную операцию, именовались крестьянами-собственниками.

8. Мужики могли в принципе отказаться от выкупа земли и бесплатно взять у господина участок, равный четверти того надела, который достался бы им по выкупу. В случае безвозмездного обретения участка временнообязанный статус крестьянина отменялся.

9. Государство на льготных условиях предоставляло дворянам финансовые гарантии по выкупным платежам, приняв выплату сих денег на себя. Мужики же вносили свои «повинные» средства в казну.

Важной гранью реформы стал размер крестьянского надела, полученного мужиком по освобождении. Закон вводил минимальные и максимальные величины. Если крестьянину доставался совсем маленький участок, барин обязан был «прирезать» недостававшую землю до размера минимума («прирезка») или снизить повинности. За высокий душевой надел селяне платили оброк (8 – 12 рублей в год) или отбывали барщину (40 мужских и 30 женских рабочих дней в году). Если же надел превышал высшие нормы, то помещик отрезал «лишнюю» землю в свою пользу. Вслед за подобными хитростями средний размер пореформенного крестьянского надела составил 3,3 десятины (гектара) на душу населения – меньше, чем до отмены крепостничества. Кроме того, крестьян зачастую перегоняли на неплодородные почвы, лишали выпасов скота, а также лесов, водоемов, загонов и иных крайне необходимых мужикам угодий. Мешала и чересполосица (несплошной, «разорванный» душевой надел), вынуждавшая селян арендовать за деньги или дополнительные повинности помещичьи участки, вдававшиеся клиньями в крестьянские наделы.

Выкуп полевого надела зависел от соглашения с помещиком и определялся оброком, капитализированным из расчета 6 процентов годовых. Мужик немедленно платил барину 20 процентов всей выкупной суммы, а остальные 80 процентов вносило государство. Крестьяне же гасили эту немалую сумму в течение 49 лет в рамках указанных 6 процентов ежегодных платежей. Лишь в разгар Первой русской революции, 3 (16) ноября 1905-го, царь Николай II отменил взимание такой наличности с 1 января 1907 года.

Несмотря на все социальные минусы, реформа Александра II принесла – прежде всего, за счет крепких, работящих мужиков, которые стали основой возникшего в будущем «кулачества», – рост производительности сельского труда, подъем агрономической практики, увеличение продовольственной товарности, более гибкое реагирование на конъюнктуру цен и улучшение крестьянского питания. Вместе с тем, слабые крестьяне плохо сообразовывались с новыми условиями быта и труда, не умели вести относительно свободное хозяйство и начали быстро разоряться и нищать.

Многие из них не мудрствуя лукаво продавали свои наделы соседям-кулакам, а сами шли к ним же в батраки, а «заодно» уходили в город, пробиваясь там случайными заработками либо занимаясь извозом или трудясь в качестве рабочих на фабриках, заводах и в мастерских. Само собой, они были недовольны своим положением, что – наряду с духовным вакуумом, вызванным ослаблением религиозной веры из-за ликвидации при Петре I патриаршей власти Православной церкви (так и не восстановленной при августейших потомках сурового монарха), – породило тяжелейшие социальные бедствия ХХ века. Печальный пример недостаточно продуманных fлександровских реформ следует учитывать и сегодня, выстраивая экономическую и культурную политику на все XXI столетие.