5 (18) января исполняется 103 года со дня созыва в петроградском Таврическом дворце Учредительного собрания Российской Республики, как продолжали называть страну электоральные победители – эсеры и примкнувшие к ним слабосильные меньшевики. Но – Российской социалистической советской Республики, как уже именовали ее политические триумфаторы – большевики. Судьба первого русского послереволюционного парламента оказалась, увы, безотрадной.

Планы и практика

Идея Учредительного собрания обсуждалась в разных кругах России давно и долго. Представители либеральной и левой оппозиции грезили сей мечтой в течение целых сорока лет – с середины 1870-х, когда протестное движение, нацеленное на подрыв царского режима, возглавили народовольческие террористы. Но даже и тогда, когда сия неугомонная «бомбистская» публика сошла с общественной арены, мысль о таком Собрании тревожила умы и сердца всей нашей разномастной интеллигенции. А после февральско-мартовских событий 1917 года она стала как будто облекаться в плоть и кровь.

Еще 3 (16) марта экс-царь Николай II, не успевший покинуть могилевскую Ставку Верховного Главнокомандования и уехать к месту своего краткосрочного пленения – в царскосельский Александровский дворец, где находилась арестованная монаршая семья, оставил в личном дневнике лаконичную, но многозначительную фразу. «Оказывается, – отметил горемычный повелитель, – Миша (Великий князь Михаил Александрович, младший брат императора, которому Николай II хотел передать свое тронное наследие – Я.Е.) отрекся. Его манифест заканчивается четыреххвосткой (ироническая – в образе казачьей плетки – «кличка» в придворных кругах прямого, равного, всеобщего и тайного голосования во время электоральных кампаний – Я.Е.) для выборов через шесть месяцев Учредительного собрания. Бог знает, кто надоумил его подписать такую гадость. В Петрограде беспорядки прекратились – лишь бы так продолжалось дальше…».

Возникшее в ходе Февральской революции Временное правительство во главе с князем Георгием Львовым приступило к подготовке «учредительных» выборов. Это намерение как будто поддерживали все левые силы. Не вызывал опасений и большевистский подход к данному вопросу. Ведь даже летом далекого 1903 года, на II съезде РСДРП, созыв такой властной структуры был предусмотрен как один из пунктов ленинской программы-минимум. Но после краха самодержавия и особенно весеннего возвращения в Россию в пломбированном вагоне через пределы враждебной Германии красная верхушка стала постепенно пересматривать свои оценки и выводы.

В «Апрельских тезисах» Ильич не упомянул Учредительное собрание как цель большевистской работы, а выделил другое: «Не парламентарная республика – возвращение к ней от С.Р.Д. (Советов Рабочих Депутатов – Я.Е.) было бы шагом назад, – а республика Советов рабочих батрацких и крестьянских депутатов по всей стране, снизу доверху». В комментариях, правда, вождь крайне левых сил все-таки коснулся этого сюжета.

«Я, – восклицал он, – нападал на Временное правительство за то, что оно не назначало ни скорого, ни вообще какого-либо срока созыва Учредительного собрания, отделываясь посулами. Я доказывал, что без Советов рабочих и солдатских депутатов созыв Учредительного собрания не обеспечен, успех его невозможен. Мне приписывают взгляд, будто я против скорейшего созыва Учредительного собрания! Я бы назвал это «бредовыми» выражениями, если бы десятилетия политической борьбы не приучили меня смотреть на добросовестность оппонентов, как на редкое исключение».

А вскоре VII Всероссийская партийная конференция в Петрограде подчеркнула, что Республика Советов является более высокой формой демократизма, нежели созданная по воле Учредительного собрания парламентарно-демократическая республика. Эта точка зрения полностью овладела красной элитой после Октябрьского переворота, передавшего власть в руки большевиков. Ленинское окружение, сделав Советы удобной ширмой раннетоталитарного партийного господства, провозгласило их государственной формой пролетарской диктатуры. Однако идея «Учредилки», как насмешливо окрестили сей институт большевистские лидеры в своем кругу, была еще востребована определенными группами русского общества.

Например, многомиллионное крестьянство надеялось, что Собрание законодательно легализует передачу мужикам помещичьих угодий, обещанных по Декрету о земле. В этих тревожных условиях Ленин остерегся идти напролом и не созывать парламент вообще, хотя к подобному шагу его усиленно подбивали записные «леваки» вроде членов Московского областного бюро РСДРП(б). Было решено все-таки дозволить деятельность учредительных депутатов.

Выборы и «переборы»

Судьба Учредительного собрания была весьма непростой буквально с первых же дней Февральской революции. Согласно царскому дневнику, выборы намечались спустя полгода после падения самодержавного строя, то есть в сентябре. Монарх, понятно, брал такие сведения не с потолка. Самой собой, многие хотели приблизить сроки электоральной гонки, но эта затея не удалась: развернулись двухмесячные споры «временных» министров с эсеро-меньшевистским Петросоветом по поводу персонального состава так называемого Особого совещания, назначенного для подготовки рамочного избирательного закона.

Работу тормозил также, полагает белоэмигрантский историк Сергей Пушкарев, чрезмерный педантизм юристов, которые стремились чуть не на сто процентов гарантировать от махинаций и искажений как «закладку» органов, составлявших избирательные списки и комплектовавших многочисленные избиркомы по всей бескрайней России, так и сами выборы в высшую государственную институцию. Наконец, 14 (27) июня 1917 года депутатские «гонки» были намечены на 17 (30) сентября. Но дальше бумажных обещаний дело не сдвинулось, и вскоре весь избирательный цикл перенесли почти на два месяца – на 12 (25) ноября.

Перенос был неслучайным: умеренные группировки (прежде всего, конституционные демократы, или кадеты) всерьез опасались, что народное волеизъявление в обстановке революционных смут не отразит подлинного настроя тех слоев русского общества, которые сочувствовали либералам. Кадеты, прозванные с легкой руки знаменитого черносотенного думца Владимира Пуришкевича «политическими детьми», наивно рассчитывали, что к осени революционная температура в стране спадет и можно будет без опасений заняться назревшими избирательными процедурами. Эти упования, разумеется, оказались вздорными иллюзиями.

Ноябрьские выборы в давно запланированный парламент состоялись уже «на последях» большевистского государственного переворота, свергнувшего Временное правительство во главе со вторым премьером – Александром Керенским, который в июле 1917-го сменил князя Львова. Итоги сих гонок были довольно своеобразны. Кадеты («Партия народной свободы», как они высокопарно именовали себя) получили в общем и целом по стране 4,8 процента голосов. И, хотя в обеих столицах им досталось около трети электоральных предпочтений, партия профессора Милюкова практически растеряла свой прежний весомый багаж. Зато форвардами стали социалисты-революционеры (эсеры), пытавшиеся опереться на широкие крестьянские массы. Они обрели 40,9 процента всех избирательных бюллетеней. Слабосильные меньшевики, кои после организационного «развода» с большевиками начали брататься с эсерами (хотя и не создавали с ними единой партии), были удовольствованы политическим мизером – 4,2 процента голосов. Правые союзы и казаки «стяжали» 3,6 процента, а «националы» (украинские, мусульманские и закавказские группы) – суммарно 20,1 процента.

Не совсем «кругло» вышло у большевиков. Они, несмотря на свой октябрьский «штурм неба» и появившийся за две с лишним недели властного сидения в Смольном некий административный ресурс, не добились озаренного бенгальскими вспышками головокружительного успеха. Им удалось собрать лишь 23,6 процента массовых симпатий. Правда, в действующей армии и гарнизонах, а также в Петрограде, Москве и крупных промышленных центрах вроде Иваново-Вознесенска и Красноярска на ленинцев просыпалась электоральная манна небесная: местные жители отдали им свыше половины своих предпочтений. В Петрограде «дарителями» были, главным образом, рабочие, солдаты и матросы-балтийцы. Тем не менее, общий расклад сил не слишком впечатлял большевистскую элиту, и ленинское окружение сознавало, что при таком составе Учредительного собрания ему не добиться парламентской санкции потребного ЦК РСДРП(б) социально-политического курса.

Тогда большевики применили привычную методику – в духе пресловутого принципа «сила выше права». 28 ноября (11 декабря) 1917-го красное правительство – Совет Народных комиссаров – запретило кадетскую партию, объявив ее вождей «врагами народа». Сей звучный термин, пришедший к нам в качестве «привета» от Великой Французской революции конца XVIII века, употреблялся, как видим, не только на пике сталинских репрессий в 1930-х. Применяли его и при Ленине. Кадетских вождей незаконно арестовали, причем двое – Андрей Шингарёв и Федор Кокошкин – стали жертвами матросов-анархистов, зверски убивших их (вероятно, по наводке младшего медицинского персонала и больничной обслуги) в палате Мариинской тюремной лечебницы. Из уст в уста интеллигенция передавала последние слова Андрея Ивановича Шингарёва: «Мне холодно, мне страшно…».

Остальных активистов, сидевших в казематах Петропавловской крепости, вскоре освободили, но кадетская партия уже никогда не вернулась на русскую политическую арену. Смольный устранил опасных конкурентов, обладавших немалым влиянием на грамотную часть общества. Реальных сил противостоять красным диктаторам у демократических оппозиционеров не было. Согласно справедливой реплике Сергея Пушкарева, выборы в Учредительное собрание отразили тогдашний социальный состав Государства Российского и психологию толпы спустя почти три недели после стремительного взлета ленинских «орлов», но практического значения они уже не имели. Большевики не собирались отдавать кому-либо свою огромную власть.

Паки и паки…

Небезызвестный бытописатель красного террора Сергей Мельгунов убежден, что двухмесячная отсрочка избирательного цикла, произведенная Временным правительством с подачи пугливых либеральных говорунов, стала-де «величайшей, роковой и непоправимой тактической ошибкой революции». Спору нет, перенос выборов, да еще в наэлектризованной до сумасшествия атмосфере 1917 года, не добавил авторитета безвольным «временным» министрам. Но, с другой стороны, думается, что даже если бы электоральный «забег» прошел не в ноябре, а в сентябре, это вряд ли упрочило бы командные позиции Керенского и Ко.

Либеральные верхи были настолько слабы, нерешительны и неспособны к действию, что и такая минутная удача (как, например, июльское торжество буржуазной власти над большевиками и мятежными солдатами и матросами, заставившее Ленина и Зиновьева прятаться в Разливе) не укрепила бы правительственных «окопов» в долгосрочной перспективе. Ведь мало принять закон, издать указ или выпустить грозную инструкцию. Надо – и это главное, стержневое! – найти политическую волю в себе и надежных исполнителей вовне, дабы довести дело до конца и отпраздновать настоящую победу. Увы…

Утром 5 (18) января 1918 года сторонники парламентской республики, среди которых было изрядное число рабочих-путиловцев, вышли на демонстрацию под лозунгом «Вся власть – Учредительному собранию!». Ленинцы заранее подготовились к возможному сценарию, по коему могли развиваться «неприятные» события. В ночь на 5 января пробольшевистски настроенные рабочие авторемонтных мастерских вывели из строя броневики, чьи экипажи поддерживали эсеров. По демонстрантам же был открыт пулеметный огонь, уложивший на мостовых около 20 человек. Остальные поспешно разошлись, и большевики, полностью овладев ситуацией в городе, начали диктовать политическую моду. Александр Солженицын грустно размышлял впоследствии в «Красном колесе», что о шествии 9 января 1905-го все говорят громко и много, а о жертвах 5 января 1918-го и пошептаться нельзя.

Убедившись, что приверженцы Октября контролируют обстановку, а эсеро-меньшевистские «протестанты» дальше криков и стонов пока не идут, Ленин разрешил провести учредительную сессию. По утверждению управляющего делами Совнаркома Владимира Бонч-Бруевича, Ильич в этот день «волновался и был мертвенно бледен, как никогда». Исход заседания, где преобладали противники Октябрьского переворота – эсеры и меньшевики (или, как называли их в крайне левых кругах, «демократическая контрреволюция»), страшил тоталитарного диктатора.

Сама сессия (на нее сошлись до 400 депутатов) протекала под дикие вопли «дорогих гостей» – пьяных красногвардейцев, солдат и матросов. Они стучали по полу прикладами, лязгали затворами и наводили винтовки на ораторов. В этом шуме и гаме вспыхнул спор о председателе Собрания. Большевики и их союзники, левые эсеры, предложили кандидатуру оголтелой террористки Марии Спиридоновой. Либеральные социалисты отклонили персону этого «сокровища революции» и избрали спикером Виктора Михайловича Чернова (кого прочили в премьер-министры, а затем, после широких выборов – в президенты Российской Республики).

Печальный финал

Ленинцы, пережив минутную неудачу, перешли в атаку. Они настаивали, чтобы парламент высказался за проект «Декларации прав трудящегося и эксплуатируемого народа». Россия провозглашалась Республикой Советов (зачем и кому, спрашивается, тогда нужно Учредительное собрание?), причем Советам должна была принадлежать вся полнота государственной власти. Документ подчеркивал, кроме того, что главными целями победившего пролетариата являются уничтожение эксплуатации человека человеком, отмирание общественных классов и построение социализма. Подтверждались октябрьские декреты о мире, земле, рабочем контроле на заводах и фабриках, а также одобрялась внешняя политика красного правительства – Совета Народных комиссаров во главе с Владимиром Лениным.

«Учредиловцы», естественно, отказались признать советскую власть и ее решения. Тогда председатель ВЦИК Яков Свердлов зачитал подготовленную заранее большевистскую декларацию.

«Громадное большинство трудовой России – рабочие, крестьяне, солдаты – предъявили Учредительному собранию требование признать завоевания Великой Октябрьской революции, советские декреты о земле, мире, о рабочем контроле и прежде всего признать власть Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов… Большинство Учредительного собрания, однако, в согласии с притязаниями буржуазии, отвергло это предложение, бросив вызов всей трудящейся России. Не желая ни минуты прикрывать преступления врагов народа, мы заявляем, что покидаем Учредительное собрание с тем, чтобы передать советской власти окончательное решение вопроса об отношении к контрреволюционной части Учредительного собрания».

Вскоре большевики, а за ними левые эсеры покинули Таврический дворец. Ночью же началось то, что опытные фольклористы называют обычно чудесами в решете.

Руководитель дворцовой охраны матрос-анархист Анатолий Железняков («Железняк») подошел к своему шефу – наркому по морским делам Павлу Дыбенко и спросил: «Павел Ефимович, что теперь делать?». Тот развел руками: «Да все народные комиссары уехали – разгоняй ты контру к чертовой бабушке!». Железняков не помедлил. Поднявшись на трибуну, он потрепал по плечу Виктора Чернова и произнес знаменитую фразу: «Караул устал!». В те же минуты по залу прошагали вооруженные красногвардейцы. Члены Собрания не захотели искушать судьбу-злодейку: в спешке они приняли резолюции, объявлявшие Россию республикой, землю – народным достоянием и призывавшие всех участников Первой мировой войны приступить к переговорам о подписании мира. На этом сессия «завершилась». На следующий день, 6 (19) января, ВЦИК, по указанию Ленина, издал декрет о роспуске новоизбранного парламента.

В бумаге говорилось: «…Учредительное собрание разорвало всякую связь между собой и Советской республикой России. Уход с такого Учредительного собрания фракций большевиков и левых эсеров, которые составляют сейчас заведомо громадное большинство в Советах и пользуются доверием рабочих и большинства крестьян, был неизбежен. А вне стен Учредительного собрания партии большинства Учредительного собрания, правые эсеры и меньшевики, ведут открытую борьбу против советской власти, призывая в своих органах к свержению ее, объективно этим поддерживая сопротивление эксплуататоров переходу земли и фабрик в руки трудящихся. Ясно, что оставшаяся часть Учредительного собрания может в силу этого играть роль только прикрытия борьбы буржуазной контрреволюции за свержение власти Советов. Поэтому Центральный Исполнительный Комитет постановляет: «Учредительное собрание распускается».

Ильич, по рассказам очевидцев, очень веселился, когда ему доложили о фразе Железнякова «Караул устал». Одновременно он вспоминал слова Георгия Плеханова 14-летней давности: «Высший закон – благо революции».

Диктатор был весьма доволен бескровным и сравнительно тихим разгоном «Учредилки». Это вручало большевистской партии и ее приводным ремням, Советам, возможность командовать парадом и править бал. Что вышло из такого расклада сил и такого стечения обстоятельств – ведомо всем и каждому. Сегодня мы восстанавливаем азы демократической культуры, а равно анализируем ошибки и просчеты прежних либеральных витий, понимая, что только всемерное упрочение президентской вертикали и умеренно-авторитарной демократии обеспечит России хозяйственный подъем, политическую стабильность и динамичное движение в будущее.