14 декабря (по старому стилю) нынешнего, богатого на юбилеи года мы вспомним об очередной, далеко не последней в нашей истории дате – 195-летии со дня восстания офицеров-декабристов против царской власти и крепостного права.

Восстания, проведенного под республиканско-демократическими знаменами и закончившегося оглушительным разгромом мятежных ратников, в рядах которых – шила в мешке не утаишь! – стояли и герои Отечественной войны с наполеоновской Францией…


Что к чему

В рассказе о подвиге молодых русских женщин – верных подруг взбунтовавшихся во имя равенства и братства аристократов (а об этом и пойдет речь в некоторых частях нашей статьи) – вероятно, нет места для подробного анализа причин-хода-итогов офицерской фронды и ее объективных последствий. В какой-то мере мы уже касались сей темы на страницах, посвященных Кондратию Рылееву. А от себя добавлю, что я как историк и автор данного повествования не вижу серьезных резонов для вывода вооруженных солдат на Сенатскую площадь в декабре 1825 года, когда по смерти царя Александра I под небом Таганрога решалась «кадровая» судьба российского трона. Кто из сыновей Павла I займет оный – Константин или Николай?

У декабристских свободолюбцев – а практически все они были состоятельными помещиками-крепостниками – не было никакой необходимости бряцать оружием у стен Зимнего дворца, угрожая правительству и расшатывая основы государственного порядка. Все они – сразу или по очереди – могли освободить своих крестьян, провести межевание, наделить простой люд земельными участками, построить им хорошие, теплые избы, выдать определенную наличность, обеспечить семенами, удобрениями и скотом, выписать для них европейские сельскохозяйственные орудия и пригласить в деревню знающих, профессиональных консультантов. И завести с мужиками взаимовыгодные товарно-денежные отношения. То есть явить великосветскому обществу высокий моральный стандарт, яркий нравственный пример. Но вместо этих забот и хлопот удалые служилые вышли на площадь, учинив громкую пальбу и породив вскоре эпоху суровой николаевской реакции.

Спору нет, рассуждая об историческом эпизоде, нам надлежит прежде всего затрагивать то, что реально имело место, а не то, чего не хватало идеально.

Но это – в первую очередь. А для полной и глубокой оценки произошедшего требуется, конечно, объемный учет тех граней, обстоятельств и даже мелочей. Хотя бы для поучительных уроков на будущее. Поэтому мы не станем погружаться в сами события, а уделим пристальное внимание другому – страданиям арестованных декабристов и поведению их жен, которые тревожились об осужденных и сосланных в тмутаракань повстанцах.

Поговорим о женщинах, которые в отличие от своих благоверных действительно показали достойный образец гражданского и семейного мужества. Они не выходили на демонстрации, они не размахивали флагами и плакатами, они просто по-женски отправились в глухие и мрачные сибирские остроги за любимыми мужьями, не думая об их вине и не оправдывая их поступков. Женщин вела не тяга к отвлеченной правде, а горячая любовь к своим избранникам.


Широкий замах

Первые задержания начались в ночь с 14 на 15 декабря. Были взяты под стражу Кондратий Рылеев, Сергей Трубецкой (несостоявшийся диктатор заговора) и поручик Андрей Розен. Но то были лишь «цветочки». Потом пошли и «ягодки».

География розысков (и об этом мы однажды писали) стремительно расширялась. В полицейский оборот попадали все новые города и веси – помимо Петербурга, где произошел бунт, вездесущие агенты заглядывали в Москву и Подмосковье, а также в районы, где дислоцировались полки и дивизии и где служили так или иначе прикосновенные к заговору офицеры. Аресты шли в Тульчине, Киеве, Бобруйске, Кишиневе, Тифлисе, Белой Церкви.

На берега Невы свозили всех, кто казался властям подозрительным. Забирали из полков, из имений, из гостевых «побывок».

Никиту Муравьева, одного из лидеров Северного общества, взяли под Орлом в усадьбе тестя. Приказ нового царя Николая I Павловича был краток и ясен: «Посадить (в Петропавловскую крепость – Я.Е.) по удобности под строжайший арест; дать, однако, бумагу…».

В поместье Яновке близ украинского Чигирина арестовали членов Южного общества – подпоручика (младшего лейтенанта) Владимира Лихарева, подполковника Александра Поджио и его старшего брата Иосифа, штабс-капитана в отставке. У всех шедших по этапу теплилась, правда, надежда на вспыхнувший 29 декабря (10 января) мятеж Черниговского полка. Упования, впрочем, оказались напрасными.

Генерал-майор Нагель, прибыв в Яновку с казачьим караулом, сообщил взятому под арест Александру Поджио, что восстание под водительством подполковника Сергея Муравьева-Апостола подавлено.

В январе 1826 года тяжелая участь постигает генерал-майора Сергея Волконского, коего «повязали» в Умани по месту службы (командир 1-й бригады 19-й пехотной дивизии). За несколько дней до ареста он сжег в камине уйму компрометирующих бумаг и на вопрос жены, Марии Николаевны, в чем, собственно, дело, коротко бросил: «Пестель под замком».

В ту минуту княгиня Волконская еще не знала, что уже гремят цепями два ее брата, Александр и Николай Раевские, и что та же участь ожидает ее мужа, Сергея Волконского, и дядю – Василия Давыдова (владельца небезызвестной киевской Каменки, где часто собирались южнодекабристские заговорщики, и куда порою захаживал Пушкин).

Примерно в эти же дни под сводами петропавловского каземата очутился активист Северного общества полковник Тарутинского пехотного полка Михаил Нарышкин.

Из подмосковной деревни Крюково «доставили» отставного генерал-майора Михаила Фонвизина, младшего родственника знаменитого драматурга. Царская ремарка не оставляла сомнений в условиях его содержания: «Посадить, где лучше, но строго, и не давать видеться ни с кем».

Одновременно в петровский парадиз потянулись повозки с другими «государственными преступниками» – полковником в отставке Александром Бриггеном («изъят» из черниговской вотчины своего тестя) и членами Южного общества: подполковниками Петром Фаленбергом и Андреем Ентальцевым.

2 (14) марта в Нижнем Новгороде добровольно сдался властям один из учредителей двух Союзов – Спасения и Благоденствия – отставной майор князь Федор Шаховской, узнавший, что петербургская Следственная комиссия разыскивает его.

Еще раньше, в январе, за вечерним чаем на московской квартире был схвачен декабрист Иван Якушкин, высказывавшийся за ликвидацию всей царской семьи («заковать в ножные и ручные железа; поступать с ним строго и не иначе содержать, как злодея»). Любопытно: Иван Якушкин, женатый на юной графине Анастасии Шереметевой, родившей ему двоих сыновей, был долго и безответно влюблен в Наталью Щербатову, которая предпочла ему князя Федора Шаховского и подарила супругу сына Дмитрия.

Якушкин же, отбыв каторгу и ссылку, вернулся по амнистии императора Александра II Николаевича (сына Николая I), объявленной в 1856 году в связи с коронацией сего государя, в Европейскую Россию. Умер радикальный бунтовщик чуть позднее, в 1857 году, в Москве. А его супруга Анастасия, измученная жизнью и «этапами», отошла в приюты небесные на 11 лет раньше, в 1846 году.

Судьба Натальи Дмитриевны Щербатовой-Шаховской тоже сложилась не лучшим образом. В ссылке муж ее, князь Федор Петрович, помешался умом. Наталья, говоря в обращениях к начальству о нынешней «безвредности» своего благоверного, добивалась перевода его в отдаленную усадьбу. Николай I дозволил перевезти больного страдальца только в Суздаль, на территорию Спасо-Евфимиевского монастыря, а Наталье поселиться неподалеку от супруга. Здесь-то верная жена и похоронила князя Федора в 1829 году – спустя всего лишь два месяца после переезда из Сибири. Сама же Наталья умерла более чем через полвека – в 1885 году (в царствование предпоследнего русского венценосца Александра III, внука Николая Павловича), в глубокой старости, на девяностом году жизни. Умерла в полном одиночестве, проводив в скорбный путь и сына, Дмитрия Федоровича. Да, участие в бунте обошлось его запевалам и подпевалам весьма болезненно и горестно.


Мятежное послевкусие

К следствию по делу о раскрытом заговоре власти привлекли 579 обвиняемых. А если считать их ближайших родственников, которых могли в любой момент вызвать на допрос в качестве свидетелей, то причастными к дознанию стали несколько тысяч человек.

Понятно, что многие дворянские семьи, особенно имевшие маленьких детей, жили в долгом неизбывном страхе. Например, как сообщает историк Элеонора Павлюченко, Александр Кошелев, известный впоследствии деятель крестьянского освобождения 1860-х годов, вспоминал, что его матушка в тревожные последекабристские дни припасла на случай сыновнего ареста дорожную шубу, теплую фуфайку и добротные сапоги.

Другой молодой москвич – князь Владимир Одоевский, не причастный к революционному движению, но издававший вместе с «государственным преступником» Вильгельмом Кюхельбекером (коего Пушкин называл Кюхлей) альманах «Мнемозина», держал подле себя медвежью шубу.

Брат философа Петра Чаадаева штабс-капитан Семеновского гвардейского полка Михаил Яковлевич, став позднее рачительным помещиком, всю жизнь опасался звона поддужного колокольчика: а вдруг жандармы едут с обыском и ордером на арест…

Впрочем, были и некоторые поблажки. Официальные свидания заключенных в Петропавловской крепости допускались раз в неделю. Само собой, нежные жены и любящие сестры под всевозможными предлогами и любыми способами (даже наряжаясь господскими горничными) пробирались в стены государева узилища. Им доводилось и подкупать стражников, дабы те позволяли «лишнее» общение с родными. Скажем, молодая энергичная француженка Полина Гебль заплатила целых 200 рублей караульному унтер-офицеру, который рискнул передать ей первую записку от ее гражданского мужа Ивана Анненкова.

Эмоциональная мадемуазель разработала – вероятно, в духе Великой Французской революции – детальный план побега милого сердцу узника. Но на осуществление дерзкого замысла не хватило средств. Мать поручика-кавалергарда, степенная Анна Ивановна, категорически отказалась дать денег.

«Что, сударыня, мой сын – да беглец? Я никогда не соглашусь на это, – Иван честно покорится своей судьбе!».

Но, несмотря на все житейские препоны, возлюбленные стремились не расставаться друг с другом. Полина (Прасковья) приехала весной 1828 года в Читинский острог к своему осужденному избраннику. Затем, по освобождении, они перебрались в Нижний Новгород, где глава семья скончался в 1878 году. Полина, бывшая на два года старше мужа, умерла там же в 1876-м, оставив весьма содержательные мемуары. Их дочь, Ольга, вступив в брак, носила фамилию Иванова.

Декабристы всегда надеялись на неравнодушное женское участие. Никита Муравьев, автор либеральной конституции, откровенничал в «секретке», направленной его жене Александре Григорьевне, урожденной графине Чернышевой.

«Мой добрый друг, – вздыхал Никита Михайлович, – податель этой записки расскажет подробности обо мне как очевидец. Моя участь, несомненно, улучшилась, я переведен в другую камеру. У меня хорошенькая комната на втором этаже с большим окном. Я отделен от соседа деревянной стеной, что дает нам возможность беседовать целый день, и я даже передаю через него мои мысли соседям с другой стороны.

Мое здоровье очень хорошее, и сознаюсь, что я здесь чувствую себя несравнимо оживленней, чем на прежнем месте, где я был абсолютно лишен всякого общества. Я раздал все, что вы мне посылали, и вот почему все израсходовалось так быстро. Мы с соседом придумали играть в шахматы: каждый из нас сделал себе доску и маленькие кусочки бумаги, и мы уже сыграли 10 партий. Из своего окна я вижу, как проходит мой шурин (брат Александры Григорьевны, Захар Чернышов – Я.Е.) в баню. Он чувствует себя хорошо. Пришли мне, пожалуйста, апельсинов и варенья: мне доставляет развлечение быть поставщиком моих соседей. Нам подали надежду, что это кончится скоро. Прощай, мой ангел, целую тебя так крепко, как люблю. Надейся на Бога, который не оставит нас. А этот человек – мой часовой и увидит меня еще сегодня. Пусть Небо поможет ему!»

Назначенный монархом Верховный уголовный суд, разобрав дела 579 обвиняемых, нашел различные степени вины у 121 человека.

Пятеро инсургентских вождей – Павел Пестель, Сергей Муравьев-Апостол, Михаил Бестужев-Рюмин, Кондратий Рылеев и Петр Каховский – были повешены 13 (25) июля 1826 года на Кронверке Петропавловской крепости, близ тех мест, где они в течение нескольких месяцев томились под караулом.

Остальные отправились в Сибирь или на Кавказ, где шла тогда война с горскими сепаратистами. Жены осужденных обратили свой взор на неведомые в те времена столичной публике широты, где оказались страстные борцы за народное счастье…