Последствия декабристского мятежа в конце 1825 года были противоречивыми и многообразными. С политической точки зрения бунт на Сенатской площади в Петербурге принес лишь усиление внутренней реакции и зажим всех и всяческих свобод. С моральной же он показал высокую нравственную планку многих русских женщин из благородных и не слишком благородных семейств: презрев уют и довольство, отринув мягкую атмосферу столичных великосветских салонов, они смело отправились на край света, в забытые Богом медвежьи углы далекой Сибири, дабы поддержать там своих горемычных мужей…


Семейная мозаика

Само выступление 14 (26) декабря, давшее повстанцам имя «декабристов», существенно повлияло на личность только-только взошедшего на престол молодого императора Николая I Павловича. Он с грустью писал старшему брату великому князю Константину, что обрел корону «ценою крови своих подданных». Венценосец, по словам видного русского историка Сергея Платонова (кстати, учившего детей последнего государя Николая II), до конца жизни помнил, как он выражался с печальной иронией, «своих друзей 14 декабря». Он участвовал в допросах арестованных инсургентов и имел полную возможность погрузиться в обстоятельства и подробности громкого дела.

SONY DSC

«Первое, что он вынес из знакомства с делом, – пишет профессор Платонов, – было заключение о неблагонадежном настроении всего вообще дворянства. Очень большое число людей, прикосновенных к революционным «союзам», было поголовно из дворянства. Заметив это, император Николай был склонен считать заговор сословным дворянским движением, охватившим все круги и слои дворянства. Он поэтому не доверял дворянству и подозревал дворян в стремлении к политическому господству в государстве. Править при помощи и посредством дворянского сословия, как правила, например, Екатерина II, Николай не хотел, страшась за полноту своей власти.

Поэтому он постарался создать вокруг себя бюрократию и править страною посредством послушного чиновничества, без помощи дворянских учреждений и деятелей. Это ему удалось. При императоре Николае была усилена централизация управления: все дела решались чиновниками в министерских канцеляриях Петербурга, а местные сословные учреждения (дворянские собрания, – Я.Е.) обратились в простые исполнительные органы для министерств.

С другой стороны, император Николай из дела декабристов убедился, что желание перемен и реформ, которое руководило декабристами, имело глубокие основания. Крепостное право на крестьян, отсутствие хорошего свода законов, пристрастие судей, произвол правителей, недостаток просвещения – словом, все то, на что жаловались декабристы, было действительным злом русской жизни. Его нужно было исправить. Покарав декабристов, император Николай понял, что правительство само должно было произвести это исправление и законным путем начать реформы. К таким реформам Николай сразу же показал свою готовность – под условием неизменности самодержавного строя, на который покушались декабристы. Поэтому в начале правления императора Николая мы видим оживленную правительственную работу, направленную на оздоровление администрации, суда и финансов и на улучшение быта крепостных людей».

Разумеется, на участи осужденных бунтовщиков все эти державные хлопоты не сказывались. Положение тех, кому предстояло отправиться в дальние края, было очень и очень тяжелым. Из 121 человека, которым «светила» Сибирь, двадцать три имели семьи. В общем-то процент женатых оказался не столь уж велик. Исследовательница декабризма Элеонора Павлюченко объясняла сей феномен относительной молодостью офицерских повстанцев.

Действительно, семеро из 23 мужчин, связанных узами Гименея со своими прекрасными половинами, не достигли на момент ареста и суда даже 30 лет. 14 человек пребывали в возрастных рамках от 30 до 40 лет. И только двое превысили 40-летний порог.

Самым юным считался 23-летний поручик (лейтенант) Иван Анненков, который не оформил еще тогда церковный брак с продавщицей модного магазина в Москве француженкой Полиной (Прасковьей) Гебль. Двое – поручик Андрей Розен и подпоручик (младший лейтенант) Владимир Лихарев – были на пару лет старше Анненкова. И, наконец, еще двое – полковник Василий Тизенгаузен (44 года) и отставной подполковник Владимир Штейнгель (42 года) – являлись как бы старшинами женатого «корпуса», отправлявшегося в места, куда Макар телят гоняет.

Следует учитывать: практически все офицеры, состоявшие на военной службе, как правило (по традициям того времени), намечали свою женитьбу на выход в отставку, ибо вести размеренную семейную жизнь в ратно-походно-маневренных условиях было весьма сложно и дискомфортно. Это тоже объясняет незначительную долю семейных лиц среди 121 осужденного. Интересна и еще одна статистическая россыпь: в число данного контингента входили служилые разных воинских званий.  Например, там были три генерала – генерал-майор князь Сергей Волконский, генерал-майор Михаил Фонвизин и генерал-интендант Алексей Юшневский. Нельзя также пройти мимо восьми полковников и четырех подполковников. Таким образом, около двух третей этих 23 человек (15 «золотопогонников») относились к генералитету или старшей офицерской прослойке. Трое – Сергей Волконский, Сергей Трубецкой (несостоявшийся диктатор) и Федор Шаховской – обладали княжескими (самыми высокими в среде дворянства) титулами.

Двое (Андрей Розен и Владимир Штейнгель) – баронскими. Плюс к тому благородные кланы Волконских, Трубецких, Нарышкиных, Муравьевых, Фонвизиных были довольно близки ко двору и воспринимались в элите как верные слуги монаршей Короны. Все перечисленные фамилии обладали поместьями, крепостными мужиками и неплохими денежными средствами. Естественно, жены сих господ тоже не нищенствовали, и их добровольный – вслед за мужьями – отъезд в Сибирь знаменовал разрыв с изобильным прошлым, отказ от аристократических привилегий и забвение салонной жизни.

В путь!

Был и еще один немаловажный с позиций тогдашних общественных норм и ценностей аспект политического поведения светских дам: путешествие – вопреки всему! – за  Уральский хребет означало публичную поддержку «государственных преступников», поднявших меч против векового самодержавия. Эти женщины волей-неволей попадали в объективную оппозицию царским властям, вследствие чего их поступки обретали характер открытого протеста. Кроме того, уезжавшие на восток красавицы сознательно отказывались от детей и родителей. Они отрекались от прошлого. Достаточно вспомнить, что среди директив государя императора был и указ «О недозволении отправляться к ним (осужденным декабристам, – Я.Е.) в Сибирь детям их благородного звания, родственникам и другим лицам».

Согласно инструкции Николая I, был создан особый Секретный комитет по вопросу о водворении декабристов в местах каторги и ссылки. А той порою первая из храбрых женщин – Екатерина Трубецкая (урожденная графиня Лаваль) – уже в июле 1826-го, на другой день после отправки мужа, князя Сергея Трубецкого, выехала вслед за ним на Благодатский рудник в районе Байкала. Путь был, мягко говоря, неблизким, а прискорбный примитивизм тогдашних средств сообщения (увы, без автомобилей, железнодорожных экспрессов и самолетов!) делал путешествие долгим, утомительным и вообще опасным. Во всяком случае, Екатерина Ивановна сумела добраться до «адреса» только в феврале 1827 года.

«Но вы не будете там жить:

Тот климат вас убьет!

Я вас обязан убедить,

Не ездите вперед!

Ах! Вам ли жить в стране такой,

Где воздух у людей

Не паром – пылью ледяной

Выходит из ноздрей?

Где мрак и холод круглый год,

А в краткие жары –

Непросыхающих болот З

ловредные пары?

Да… страшный край!

Откуда прочь бежит и зверь лесной,

Когда стосуточная ночь

Повиснет над страной…».

Княгиню сопровождал секретарь ее отца Карл Воше, который позднее, по возвращении из Сибири, вынужден был покинуть Россию. В Красноярске Воше захворал, а карета сломалась. И Екатерина продолжила свой путь одна – в нехитром тарантасе. Дальше – больше: иркутский губернатор Иван Цейдлер долго запугивал путешественницу превратностями и ужасами каторжного существования. Николай Алексеевич Некрасов так рассказал об этой беседе в поэме «Русский женщины»:

Княгиня, судя по всему, оказалась не из пугливых. Она, еще раз подписав отречение от всех прав, продолжила горький вояж по так называемому «канату» – с заурядными уголовниками. Декабрист Андрей Розен, умерший в весьма преклонных годах, не удержался от восхищения на страницах своих мемуаров: «Женщина с меньшею твердостью стала бы колебаться, условливаться, замедлять дело переписками с Петербургом и тем удержала бы других жен от дальнего напрасного путешествия. Как бы то ни было, не уменьшая достоинств прочих наших жен, разделявших заточение и изгнание мужей, должен сказать положительно, что княгиня Трубецкая первая проложила путь не только дальний, неизвестный, но и очень трудный, потому что от правительства дано было повеление отклонять ее всячески от намерения соединиться с мужем».

За Екатериной Трубецкой потянулась вереница дам, готовых на все ради любви к своим избранникам. Так, Мария Волконская (в девичестве – Раевская), жена князя Сергея Волконского, и Александра Муравьева (по отцу – графиня Чернышёва), супруга гвардейского капитана Никиты Муравьева, сочинившего либеральную российскую конституцию, настолько спешили за благоверными, что иногда обгоняли на этапе некоторых каторжан. Потом наступила очередь Елизаветы Нарышкиной (Коновницыной), суженой полковника Михаила Нарышкина, и Александры Ентальцевой (Лисовской), жены подполковника Андрея Ентальцева.

Весной 1828-го в Читинский острог «пожаловали» Александра Давыдова (Потапова), «половина» отставного полковника Василия Давыдова, и Наталья Фонвизина (Апухтина), супруга генерал-майора Михаила Фонвизина. Здесь же осела француженка Полина Гебль – невеста поручика Ивана Анненкова. В августе 1830-го, при переброске каторжан из Читинского острога на территорию Петровского завода, к ним присоединились Анна Розен (Малиновская), жена поручика Андрея Розена, и Мария Юшневская (Круликовская), связавшая свою нелегкую судьбу с генерал-интендантом Алексеем Юшневским. А в сентябре следующего, 1831 года в Петровском заводе была сыграна разрешенная начальством свадьба ротмистра Василия Ивашёва с француженкой Камиллой Ле-Дантю. Так 11 женщин – независимо от справедливости действий их женихов и мужей во время бурных декабрьских событий – совершили в полном смысле личный нравственный подвиг.

Ты женщина – и этим ты права!

Одиннадцать героинь являлись женщинами самого разного общественного статуса – и по социально-иерархической ступени, и по материальной обеспеченности, и по культурному уровню. Из титулованной аристократии происходили две княгини – Мария Волконская (Раевская) и Екатерина Трубецкая (Лаваль). Там же гнездились родовые корни Александры Муравьевой, принадлежавшей к графскому клану Чернышёвых – одной из богатейших фамилий России, и Елизаветы Нарышкиной, дочери графа Петра Коновницына, в прошлом военного министра в императорском правительстве Александра I. Генеральша Наталья Фонвизина относилась к семейству Апухтиных. Все перечисленные дамы были и знатными, и довольно «средственными».

Но остальным повезло не столь сильно. Так, генеральша Мария Юшневская (Круликовская) похвастать излишним достатком не могла. Ей, отъезжавшей в морозную тьмутаракань, пришлось продать последнюю шубу и фамильные серебряные ложки. «Середнячкой» смотрелась и баронесса Анна Розен – дочь Василия Малиновского, первого директора знаменитого Царскосельского лицея, где подростком учился великий Пушкин. Весьма незнатной особой выглядела дочь мелкого чиновника Александра Потапова, которая совсем юной девушкой сблизилась с родовитым полковником Василием Давыдовым («единоутробным», как тогда выражались, братом – по матери – Николая Раевского, сына прославленного героя Отечественной войны с наполеоновской Францией).

Сашенька была десятью годами моложе своего избранника, и их мезальянс (неравный брак) удалось оформить лишь весной 1825-го – за полгода до офицерского восстания у Зимнего дворца. Само собой, в Сибири стала рождаться семейная поросль. Поэтому родственникам бедолажного Василия Львовича довелось изрядно похлопотать, чтобы власти разрешили ему, «политически мертвому отцу», усыновить и удочерить собственных детей. Не отличалась «благородством происхождения» и Александра Ентальцева (Лисовская), суженая армейского подполковника Андрея Ентальцева. Сия особа была женщиной с прошлым: сбежав от первого мужа, заядлого карточного игрока, она бросила маленькую дочь и соединилась с членом Южного общества Андреем Васильевичем Ентальцевым. Средства не позволяли роскошествовать, и после смерти мужа в 1845-м под небом морозного Ялуторовска Александра Васильевна, прожив еще 13 лет, отошла в лучший мир уже на московской квартире. Причем в течение этого периода она получала казенное пособие от нашей сердобольной бюрократии.

Обе француженки – Полина (Прасковья) Гебль и Камилла Ле-Дантю фактически вели родословие из социальных низов. Полина, жестоко бедствовавшая ребенком в своем галльском отечестве, которое Бонапарт хотел осчастливить новыми завоеваниями, трудилась, по переезде в Россию, продавщицей московского магазина мод. А Камилла была дочерью гувернантки Ле-Дантю, служившей в доме Петра Никифоровича Ивашёва, с сыном которого, Василием, сошлась в стремлении создать крепкую семью. Всех этих женщин привела в Сибирь не идеология, а горячая любовь. Особенно выказывала ее Александра Муравьева, обожавшая супруга до самозабвения. Уже на каторге Александра Григорьевна, отвечая на шутливый вопрос Ивана Якушкина, кого она любит больше – мужа или Господа Бога, без обиняков воскликнула: «Сам Бог не взыщет за то, что Никитушку я люблю более!». Сибирскую эпопею пережили восемь из одиннадцати декабристок. В 1832-м в Петровском заводе умерла Александра Муравьева. Спустя семь лет – Камилла Ивашёва, отошедшая в приюты небесные на поселении в Туринске. Екатерина Трубецкая была похоронена в 1854-м на иркутском кладбище – в одной могиле с тремя детьми. Остальные в разное время вернулись в Россию. А Мария и Сергей Волконские, осевшие в черниговском селе Воронки, где они оба встретили свой смертный час, подарили потомкам поучительные воспоминания о своей яркой жизни и необычных приключениях…