Есть красивая, хотя и жутковатая, легенда: взошедший на престол по смерти императрицы Екатерины Великой сын ее – государь Павел Петрович, узнав от своего вице-канцлера Александра Куракина о том, что в Шлиссельбургской крепости томится за излишнюю словоохотливость некий монах отец Авель, повелел доставить его в Гатчинский дворец для откровенной беседы. В середине декабря 1796 года, спустя месяц с небольшим после воцарения горемычного Павла, угрюмый, одетый в простую рясу инок якобы предстал перед самодержцем в строгом палаццо, возведенном еще для екатерининского фаворита Григория Орлова по чертежам итальянского зодчего Антонио Ринальди…

Разговор, по слухам, сразу пошел в довольно грустных тонах. Суровый келейник, не обинуясь, сообщил монарху о его близкой кончине от рук офицерских заговорщиков, раздраженных политическим курсом нового венценосца. На вопрос же государя, как сложится правление его старшего отпрыска Александра Павловича (будущего императора Александра I) был дан расплывчатый ответ о трудностях и ратных победах, о пожаре Москвы и о том, что Александр в зрелом возрасте пресытится царским венцом, сменив-де корону и скипетр на подвиги поста и молитвы в скитах сибирских, где нарекут прежнего властелина именем безвестного старца.

Тогда Павел Петрович поинтересовался (имея в виду детей Александра – сиречь своих внуков), кому достанется тронное наследие Александрово. И услышал поразившую его фразу: «Чаду твоему Николаю!» – «Как? – будто бы изумился повелитель. – Разве у Александра не будет сына-цесаревича? – «Нет, – твердо произнес загадочный тайновидец, – только две дщери, в малолетстве в мир иной отойдущие…» – «Боже мой! Но почему тогда Николай? Власть в таком случае должна перейти к Константину!» – «Константин, государь-батюшка, царства не восхощет, полюбив шляхтянку юную и прекрасную, да не голубых кровей. Отречется посему от престола российского, передав оный брату младшему – Николаю».

– «А дальше что?» – «Николай, истый рыцарь по духу своему, водружая на главу венец монарший, получит сверху знамение грозное и тревожное – бунт вольтерьянский недалеко от дворца Зимнего, у памятника прадеду твоему Петру. Подавит он, удалец, мятеж сей вредоносный и порядок должный наведет, но мысли пагубные в умах не сокрушит. И спустя сто лет, – Авель вытер рукавом внезапно набежавшие слезы, – оскудеет на время Дом Пресвятой Богородицы – Русь наша необъятная…».

Путь бунтаря

Любое общественное событие – так уж, создавая мир наш, пожелал Всемогущий Бог – осуществляется руками людей, и мятеж 14 (26) декабря 1825 года вошел в историю как восстание декабристов. Бывает, что месяц, в коем вершится то или иное политическое действо, дает этому действу свое имя. Террористов-народовольцев, убивших по весне 1881 года близ решетки Михайловского сада царя-Освободителя Александра II, стали называть «первомартовцами». Умеренных демократов, создавших осенью 1905-го – в честь знаменитого либерального Манифеста Николая II – партию «Союз 17 октября», – «октябристами». Вождей Февральской революции 1917 года – «февралистами». И так далее, и тому подобное. Так что «декабристы» – название закономерное, хотя, судя по их методам и особенно по долгосрочным последствиям «стояния» на Сенатской площади, едва ли очень почетное. Но из песни слова не выкинешь: что было, то было.

И одним из героев сей драмы – «Шиллером заговора», как, намекая, вероятно, на нашумевшие пьесы «Разбойники» и «Вильгельм Телль», окрестил его уже в 1850-х эмигрант-публицист Александр Герцен, – явился отставной подпоручик (младший лейтенант) Кондратий Федорович Рылеев. Этот исторический персонаж родился под Петербургом в селе Бадове близ Гатчины 225 лет назад, 18 (29) сентября 1795 года – на излете громкого екатерининского царствования. Путь Кондратия, наравне с многими дворянскими мальчиками, был предопределен, как выражались тогда, с младых ногтей. Шестилетним ребенком его отдали в столичный Первый кадетский корпус – «кадетом Малолетнего отделения».

Выпущенный из стен корпуса юный прапорщик оказался в армии под конец Отечественной войны, в 1814 году, когда русская армия, выбросив Бонапарта из пределов России, вела наступательные операции в Европе – победоносные заграничные походы. Неся фронтовую службу, офицер 1-й артиллерийской бригады Кондратий Рылеев побывал в Польше, Пруссии, Саксонии, Баварии, Швейцарии и Франции. Поздней осенью 1815-го конно-артиллерийскую роту, куда был зачислен храбрый ратник, возвратили в Россию и дислоцировали в Воронежской губернии. Здесь Рылеев, ставший уже подпоручиком, провел четыре года.

И здесь он начал тяготиться армейскими порядками и мечтать об отставке. В письме своей матери Анастасии Матвеевне будущий ниспровергатель основ признавался: «Для нынешней службы нужны подлецы, а я, к счастью, не могу им быть и по тому самому ничего не выиграю». Вскоре Рылеев знакомится с семьей местного помещика Михаила Тевяшёва и страстно влюбляется в его младшую дочь Наташу. Вспыхивает ответное чувство, и в 1819 году молодая пара венчается в местной церкви. Рылеев выходит в отставку и переезжает в Батово, а оттуда – в столицу, где устраивается заседателем Петербургской уголовной палаты, а позднее руководит канцелярией Российско-американской торговой компании. Своим сотрудникам (а среди них было и несколько декабристов) компания предоставила дом в Петербурге (на набережной Мойки, 72). Тут, в частности, жил и Рылеев с женой Натальей и маленькой дочкой Настей.

К тому времени в общественной жизни страны произошли ощутимые перемены. Вернувшиеся с войны высокообразованные офицеры-дворяне, надышавшись европейским воздухом, решили, что наступил черед и для России с ее архаичным социально-экономическим укладом. Горячие приверженцы свободы мечтали, прежде всего, об отмене крепостного права для многомиллионного русского крестьянства и введении конституционных ограничений для абсолютистской монархо-императорской власти. Как пишет видный дореволюционный историк (учитель детей Николая II) Сергей Платонов, у нас складывались тайные политические кружки, куда входили и фронтовые офицеры, и сочувствовавшие им гражданские лица. В кружках зрели новые морально-этические связи не только между членами сих обществ, но также между ними и нижестоящими людьми.

За дело

По словам профессора Платонова, завсегдатаи таких кружков усиленно занимались самообразованием и вносили в свои служебные отношения и даже товарищескую жизнь более гуманные нравы и обычаи: отказывались от вина и карт, не допускали никакой распущенности, избегали кулачной расправы над солдатами, учили рядовых грамоте. На своих секретных встречах они резко осуждали «аракчеевщину» и обосновывали неизбежность коренного государственного переворота.

В 1816 году в Петербурге формируется так называемый Союз спасения, создателем коего был Александр Муравьев. Такое братство стали, однако, раздирать противоречия по поводу целесообразности насильственного восстания и жестокого цареубийства. Поэтому осенью 1817-го Союз спасения распался. А уже в январе 1818-го под небом Москвы возник Союз благоденствия, где правили бал Михаил Муравьев (впоследствии – верный царский слуга, подавивший в 1863 году Польский «рокош» и стяжавший имя «Вешатель»), Сергей Трубецкой и некоторые другие активисты. Данная структура имела отделения («управы») в Москве, Петербурге, Смоленске, Кишиневе и иных городах. Но, поскольку царское правительство получило через сеть своих провокаторов весьма подробную информацию о деятельности Союза благоденствия, его учредители решили распустить свое детище, не отказываясь, впрочем, от базовых идейных установок. Роспуск произошел в 1821 году.

Одновременно революционеры образовывают энные по счету тайные общества – Южное (на Украине, в 1821-м) и Северное (в Петербурге, в 1822-м). Южным обществом верховодили Павел Пестель и его единомышленники, а Северным – Никита Муравьев и Сергей Трубецкой. Чуть позднее, в 1823-м, сюда пришел и Кондратий Рылеев, который стал душой всех убежденных республиканцев. Он писал вольнолюбивые стихи, а одна из его «дум» («Смерть Ермака») была даже частично переложена на музыку, превратившись в популярную народную песню. Разумеется, в подготовке восстания 14 (26) декабря 1825 года, 195-ю годовщину коего мы отметим через два с половиной месяца, Кондратий Федорович сыграл едва ли не ведущую роль.

Многие инициативы (спорные, может быть, с морально-этической точки зрения) исходили именно от него. Так, ранним утром 14 декабря он просил Петра Каховского (смертельно ранившего позднее из пистолета столичного генерал-губернатора Михаила Милорадовича) проникнуть в Зимний дворец и убить там Николая I. Каховский сперва согласился, а потом отказался от этой затеи. А еще через час капитан Александр Якубович отклонил просьбу Рылееву о том, чтобы, подняв Измайловский полк и матросов Гвардейского экипажа, бросить их в атаку на Зимний. Стояние взбунтовавшихся войск на Сенатской площади не завершилось ничем добрым и положительным.

Невеселый итог

К вечеру «вспышка» была потушена, и мятежников стали развозить по казематам Петропавловской крепости. Примерно тем же через две недели закончилось и восстание Черниговского полка в Киевской губернии под «жезлом» Сергея Муравьева-Апостола. Само собой, Кондратию Рылееву не повезло по-крупному. В ночь с 14 на 15 декабря в дом, где он жил, прибыли солдаты Семеновского полка с предписанием найти сего крамольника живым или мертвым. А ведь Рылеев попрощался с семьей еще утром, когда, невзирая на рыдания жены Натальи и мольбы пятилетней Настеньки, устремился в гущу боя – на морозный воздух Сенатской площади. Вечером же, после разгрома, вернулся домой, чтобы вскоре расстаться с близкими навсегда, на веки вечные.

Все арестованные (а дознание велось не только в Петербурге, но также в Москве, Подмосковье, Тульчине, Киеве, Бобруйске, Белой Церкви, Кишиневе, Тифлисе) были распределены по «разрядам», то есть степени вины. Пятерых – Кондратия Рылеева, Павла Пестеля, Сергея Муравьева-Апостола, Михаила Бестужева-Рюмина и Петра Каховского (верхушку заговора) – поставили «вне разрядов» и приговорили к смертной казни. Вот что гласил протокол за подписью членов Верховного уголовного суда. «Верховный уголовный суд, по выслушании высочайшего именного указа, в 10-й день июля сему суду данного, положил: поелику 13-ю статьею сего высочайшего указа его императорское величество всемилостивейшее соизволил участь преступников, в оном не поименованных, кои по тяжести их злодеяний поставлены вне разрядов и вне сравнения с другими, предать решению Верховного уголовного суда к тому окончательному постановлению, какое о них в сем суде состоится, то, сообразуясь с высокомонаршим милосердием, в сем самом деле явленном смягчением казней и наказаний, прочим преступникам определенных, Верховный уголовный суд по высочайше предоставленной ему власти, приговорил: вместо мучительной смертной казни четвертованием Павлу Пестелю, Кондратию Рылееву, Сергею Муравьеву-Апостолу, Михайле Бестужеву-Рюмину и Петру Каховскому приговором суда определенной, сих преступников за их тяжкие злодеяния повесить».

Экзекуция прошла 13 (25) июля 1826 года на Кронверке Петропавловской крепости. Прошла, как выяснилось, не безупречно. В донесении столичного генерал-губернатора Николаю I говорилось: «Экзекуция кончилась с должною тишиною и порядком как со стороны бывших в строю войск, так и со стороны зрителей, которых было немного. По неопытности наших палачей и неумению устраивать виселицы, при первом разе трое, а именно Рылеев, Каховский и Муравьев, сорвались, но вскоре опять были повешены и получили заслуженную смерть. О чем вашему императорскому величеству всеподданнейше доношу».

В петербургском великосветском обществе ходили упорные слухи, будто сорвавшийся с веревки и провалившийся внутрь эшафота Рылеев в сердцах воскликнул: «Несчастная страна, где даже не знают, как тебя повесить!».

Впрочем, эту печальную фразу иногда приписывают другим обреченным декабристам. Точное место погребения Кондратия Рылеева, как и четверых его товарищей, нам неведомо. Возможно, их погребли – без всяких могильных знаков – на острове Голодае, который сейчас называется островом Декабристов. Вслед за разгромом революционного движения все книги опального автора – и поэзия, и проза – были запрещены к публикации. Кое-что, правда, вышло в 1860 году в Лондоне, благодаря усилиям Александра Герцена и Николая Огарева. Полностью же сочинения Рылеева пришли к русскому читателю после революции 1905 года.

Незадолго до мятежа и своей горькой гибели Рылеев писал:

«Известно мне: погибель ждет
Того, кто первый восстает
На утеснителей народа. –
Судьба меня уж обрекла,
Но где, скажи, когда была
Без жертв искуплена свобода?
Погибну я за край родной –
Я это чувствую, я знаю…
И радостно, отец святой,
Свой жребий я благословляю!».

Россия помнит своего самоотверженного сына и, прощая ему некоторую утопичность помыслов и методов, сознает, что в нашей современной демократии есть и частица неустанных трудов Кондратия Федоровича Рылеева.