О конституциях, регулирующих жизнь общества на четких административно-правовых основаниях и одновременно приближающих отечественные устои к «продвинутым» европейским порядкам, наша либеральная интеллигенция мечтала давно и страстно. Иногда, казалось, эти надежды обретали не только теоретические, но и практические контуры. Так, любимый внук Екатерины Великой Александр I Павлович, прозванный после разгрома бонапартовых ратей Благословенным, даровал в 1815 году особую конституцию Царству Польскому, которое стало в ту пору интегральной частью Российской Империи.


Остальная же Россия подобной монаршей милости не удостоилась. Зато данные проекты тайно вынашивались в декабристских кругах: «северянин» Никита Муравьев готовил весьма умеренный план будущих социально-политических преобразований, а «южанин» Павел Пестель – самую радикальную модель таковых, включая даже завоевательные походы для отвлечения русских народных масс от трудностей переходного периода. О конституции подумывали спустя полвека, в 1870-х, и народовольцы, намечавшие принять Основной закон на сессиях Учредительного собрания. Ну, а записные либералы ждали манны небесной, каковая должна вот-вот пролиться с высоты богоданного престола.

Обращаясь осенью 1880-го (за несколько месяцев до жестокого убийства на Екатерининском канале царя-Освободителя Александра II) к многовластному министру внутренних дел Михаилу Лорис-Меликову, левоориентированный  поэт Дмитрий Минаев восклицал (вероятно, не без доли ироничного скепсиса):

Как член российской нации,

Привык к субординации…

Ввиду ж порядка строгого

Мы просим, граф, немногого:

Вы дайте  конституцию –

На первый раз хоть куцую!

К сожалению, достучаться до сердца маститого чиновника из среды родовитой армянской аристократии не удалось: намерения наших тогдашних верхов не шли дальше секретной подготовки представительного земско-городского съезда, призванного вручить некие добавочные полномочия органам местного самоуправления. Гибель же Александра II от бомбы народовольческих террористов положила предел и этому скромному «запеву». Однако в разгар революционных бурь 1905 – 1907 годов  конституционные мечты опять оживились. Более того, в апреле 1906-го Николай II дал стране сильно обновленный Свод законов, который обитатели светских гостиных считали первой конституцией страны. Но с такой трактовкой можно было согласиться лишь относительно.

Практические действия

Вслед за крахом монархического режима весной 1917-го эксперты Временного правительства углубленно работали над текстом российской республиканской конституции, причем предполагалось ввести пост всенародно избираемого президента как главы государства. Сии замыслы именовались в коридорах власти «Кадетским проектом». Его авторам, увы, не суждено было «дотянуть до посадочных огней» – сиречь узреть реальное воплощение своего детища. Помешали бойкие большевики, кто, победив, тотчас провозгласил Россию социалистической, советской республикой а в январе 1918-го – и федерацией. Так возникла РСФСР. Ее новым вождям потребовалась революционная конституция.

Об этакой «бумаге» они грезили еще на заре ХХ века. В партийной программе, одобренной летом 1903-го на II съезде РСДРП, чеканилось черным по белому, что партия «ставит своей ближайшей задачей низвержение царского самодержавия и замену его демократической республикой, конституция которой обеспечивала бы…»

Далее составители перечислили – во исполнение оного эпического посула – 14 общеполитических пунктов (вроде «самодержавия народа»), 16 параграфов пролетарско-хозяйственного свойства (включая тезис о 8-часовом рабочем дне) и 5 статей, связанных с крестьянской проблематикой (партия требовала, например, отмены мужицких выкупных и оброчных платежей, кои доставались помещикам на протяжении многих десятилетий после отмены крепостнических порядков).

Но решался вопрос уже по приходе ленинцев к власти – на III съезде Советов (в январе 1918-го), как раз тогда, когда Россия стала федеративной республикой и в ее начальное название (РССР) вклинилась пятая буква – «Ф». Правда, прямой юридический почин принадлежал не большевикам, а их временным союзникам (или, как тогда выражались, попутчикам) – левым эсерам во главе с Марией Спиридоновой. Именно «социалисты-революционеры» лоббировали на III съезде идею немедленного принятия Основного закона победившей революции. Подготовкой такового занялся Центральный Исполнительный Комитет Совета (ЦИК) – своего рода «парламент» новой России. Руководил им в ту пору Яков Свердлов.

За дело

«Внедряли» же Конституцию, спустя полгода, 10 июля, на V советском съезде – сразу по разгроме взбунтовавшихся вчерашних друзей (участников так называемого левоэсеровского мятежа), возмущенных кабальными условиями «похабного», как они шумели, Брестского мира. Основной закон открывался широковещательной преамбулой – «Декларацией прав трудящегося и эксплуатируемого народа», провотированный в январе на III съезде Советов, который проходил еще под небом Петрограда, до мартовского переноса столицы в Москву. Затем шел собственно конституционный «контент», включавший в целом 6 разделов, 17 глав и 90 статей.

Главной задачей «переходного момента» было объявлено «установление диктатуры городского и сельского пролетариата и беднейшего крестьянства в виде мощной Всероссийской Советской власти в целях полного подавления буржуазии, уничтожения эксплуатации человека человеком и водворения социализма, при котором не будет ни деления на классы, ни государственной власти». В повестку дня ставились догмы социальной утопии. Специальной «новеллы» о правах человека, коими так любили побравировать большевики в предреволюционную эпоху, не было. О них довольно размытыми фразами говорилось в разделе «Общие положения Конституции».

Например, во имя свободы совести (понятно, для трудящихся!) Церковь отделялась от государства, а школа – от Церкви. Вводилась (сколь всерьез?) возможность религиозной и антирелигиозной пропаганды. Далее толковалось о предметах поистине любопытных. Статья 14 сообщала, что «в целях обеспечения за трудящимися действительной свободы выражения своих мнений» новые власти уничтожают зависимость печати от капитала и предоставляют рабочему классу и крестьянской бедноте все технические и материальные средства к изданию газет, брошюр и книг, содействуя их широкому распространению по всей стране. Интересно, конечно, каким образом малограмотные городские и сельские низы могли бы издавать газеты и книги – без, естественно, «помощи» со стороны большевистских пропагандистов? Да и сравнения с клятвами партийной программы 15-летней давности конституционная статья 14 не выдерживала.

В программе торжественно обещалась «неограниченная свобода совести, слова, печати, собраний, стачек и союзов». Что от этого осталось – известно. Впрочем, к плюсам первой красной конституции следует отнести планы новых хозяев жизни предоставить рабочим и беднейшим крестьянам «полное, всестороннее и бесплатное образование». Выдвигая же звонкий лозунг непременной трудовой занятости всех граждан, советская власть объявляла: «нетрудящийся да не ест», а равно признавала обязанностью жителей России защиту социалистического отечества, учреждая тем самым всеобщую воинскую повинность. Провозглашалось, кроме того, равноправие граждан независимо от расовой и национальной принадлежности.

Кому властвовать?

Зато избирательная система была весьма далека от принципа равноправности. Она сильно отличалась от того, что обещала в 1903 году партийная «программа-минимум». Плеханов, Ленин и Мартов сулили тогда «всеобщее, равное и прямое избирательное право при выборах как в законодательное собрание (будущий центральный парламент – Я.Е.), так и во все местные органы самоуправления для всех граждан и гражданок, достигших 20 лет; тайное голосование при выборах; право каждого избирателя быть избранным во все представительные учреждения; двухгодичные парламенты; жалование народным представителям».

Оставшись летом 1918-го в гордом одиночестве (Плеханов уже умер, а Мартов оказался не у дел), Владимир Ленин – устами верных соратников – протрубил на страницах Конституции, что «Всероссийский съезд Советов составляется из представителей городских Советов – по расчету 1 депутат на 25 тысяч избирателей, и представителей губернских съездов Советов – по расчету 1 депутат на 125 тысяч жителей». То есть городское (пролетарское) население обретало на советском съезде пятикратное превосходство над сельским (крестьянским) миром. Избирательным правом люди обладали теперь с 18 лет, но зарождалась принудительно образуемая политическая группа «лишенцев». Они не могли ни избирать, ни избираться.

К данной категории относились:

— лица, прибегающие к наемному труду с целью извлечения прибыли;

— лица, живущие на нетрудовой доход (проценты с капитала, прибыли от предприятий, поступления с имущества);

— частные торговцы, торговые и коммерческие посредники;

— монахи и духовные служители церквей и религиозных культов;

— служащие и агенты бывшей полиции, Особого корпуса жандармов и охранных отделений, а также члены царствовавшего в России Дома (Романовых – Я.Е.);

— душевнобольные, умалишенные и лица, пребывающие под опекой;

— осужденные по закону или судебному приговору за корыстные или порочащие преступления.

Касаясь структуры властных звеньев, Основной закон определял, что – в отличие от однопалатного ВЦИКа (где не полагалось заседать более чем двумстам членам), который являлся высшим законодательным, распорядительным и контролирующим органом Советской России, – общее управление государственными делами вручалось Совету народных комиссаров (министров – Я.Е.). Таковых комиссариатов (наркоматов – сиречь «министерств») насчитывалось восемнадцать. О роли Коммунистической партии  в тексте лукаво умалчивалось.

Конституция 1918 года – единственная из всех пяти российских Основных законов – не устанавливала и нашей точной столицы.

Сей вопрос «опускался» в ее велеречивых статьях и разделах. И это было не случайно: перенесение державного центра из Петрограда в Москву, осуществленное 11 марта, за четыре месяца до конституционных новаций, объявлялось решением предыдущего, IV съезда Советов мерой временной, каковая вызвана-де мартовским революционным кризисом. Впоследствии столицу надлежало вернуть на берега Невы. Разумеется, коммунисты не намеревались идти на такой шаг, но и не хотели раздражать на пике Гражданской войны геройский питерский пролетариат. Поэтому место пребывания столичного града в Конституции не упоминалось. Но в принципе само принятие конституционного Акта – при всех его тоталитарно-утопических изъянах – как бы приобщало Россию к семье европейских народов.