Летопись русской революции: так было сто лет назад

1919-й не напрасно считается годом комбинированного похода Антанты, а заодно и решающих побед Красной Армии. В течение 1919-го ей пришлось сражаться на востоке с Колчаком, на юге – с Деникиным, на западе – с поляками. В Средней Азии лютовали басмачи, а Дальний Восток оккупировали японцы. Ну а здесь, под Петроградом, разворачивались ожесточенные бои с так называемой Северо-Западной армией генерала от инфантерии Николая Юденича. Осенью брань вспыхнула снова, ибо разбитые еще в августе белые рати откатились от бывшей имперской столицы, но сумели удержать Гдовский плацдарм, закрепившись на котором стали готовиться к очередному броску на град Петров.

Опять в бой

Подготовка к войне шла полным ходом. В конце лета под нажимом английского генерала Джорджа Марша было создано Северо-Западное правительство, в которое лондонские сэры ввели самые разные партийно-политические персоналии – от откровенных монархистов до меньшевистских «социалистов-плехановцев». Сам Георгий Валентинович Плеханов скончался, правда, еще весной 1918-го в санатории в Териоках (ставших позднее советским Зеленогорском), но его смерть на живописном берегу Финского залива не устранила, разумеется, духовного влияния патриарха русского марксизма на дела в левом лагере. Поэтому англичане и использовали этаких деятелей «демократической контрреволюции» (как изящно именовали их большевики) в собственных прагматических целях. Главой правительства (а вместе с тем и министром финансов) назначили видного промышленника Степана Лианозова, планировавшего, по весьма правдоподобным слухам, учредить в освобожденном от красных Петрограде Русско-английский банк с крупным оборотом финансовых средств. Портфель военного министра в кабинете достался Николаю Юденичу. А значит и роль главного полководца в новом походе на берега Невы тоже перепадала ему.

Фронтальная атака развернулась на исходе сентября. Были тщательно продуманы все шаги по налаживанию жизни в захваченном Петрограде. Северо-Западное правительство заключило договор с эстонскими и финскими поставщиками на приобретение солидных партий продовольствия. Так, удалось запасти 400 тысяч пудов муки в Выборге и 200 тысяч – в Ревеле (Таллине). Закупались бобы, сало, молоко, консервы. Велись переговоры о переброске картофеля из Эстонии и овощей из Финляндии. Американская продовольственная комиссия обязалась обеспечить продуктами (в основном мукой) петроградских детей до 14 лет. В Америке, кроме того, приобретались рис и сахар. Выделялись специальные вагоны для перевозки пищевых грузов.

Начальник белой разведки сформировал особую автомобильную колонну, которая, войдя в Петроград, обеспечила бы быстрый (или, как раньше говорили, «со скорейшим поспешанием») арест сомнительных лиц – по заблаговременно утвержденному списку. В самом Петрограде должна была начать работу Государственная комиссия по борьбе с большевизмом. Ей надлежало собирать информацию о преступлениях коммунистического режима на Северо-Западе – по аналогии с деникинской «комиссией Мейнгарда» на юге. Эти сведения намечалось передавать в судебно-следственные органы, а равно распространять по всей планете. Как заявлял министр юстиции Северо-Западного правительства кадет Евгений Кедрин (он же – председатель Государственной комиссии), большевизм, к удивлению его недоброжелателей, оказался «чрезвычайно заразительным; чрезвычайные профилактические меры против большевизма необходимы не только в России, но и на пространствах всего мира». В комиссию предполагали пригласить известных ученых, литераторов, общественных деятелей и иностранных дипломатов.

28 сентября неплохо экипированная Северо-Западная армия (имевшая в своем распоряжении 4 бронепоезда, 4 броневика и 6 английских танков), оперируя рука об руку с эстонскими частями под командованием генерала Иохана Лайдонера, прорвала оборону Красной Армии под Петроградом. Войска Юденича наступали на Псковском направлении – для того, чтобы отвлечь внимание красных от линии основного удара (на Северную столицу). В принципе двигаться по обширным местностям они могли только с великим трудом: малочисленным северо-западным ратям противостояли переброшенные сюда по приказу Льва Троцкого значительные красноармейские резервы. Но цели отвлекающего маневра белые достигли: большевики, поверив, что Юденич рвется в первую очередь на Псков, а уже потом на Петроград, перекинули под Псков и Лугу многие полки и дивизии, снятые с Ямбургского и Нарвского участков. Впрочем, бойцам Северо-Западной армии приходилось драться в гордом одиночестве, ибо «союзные» эстонцы вели себя крайне апатично, не ввязываясь в битвы в течение почти всей кампании. Между тем содействие эстонской дивизии могло бы стать на этом участке определяющим, поскольку серьезными силами в районе Пскова красные не располагали.

Грозные дни

«Поиграв» на псковском фланге, генерал Юденич перенес решающий удар на основной, Ямбургско-Петроградский фронт. Массированное наступление началось 10 октября. Боевые действия, по оценке специалистов, отличались довольно подвижным (маневренным) характером, причем удары наносились сгруппированными в кулак подразделениями. О том, чтобы провести и удержать сплошную фронтовую линию, белое командование – все по той же малочисленности своих войск – рассчитывать не могло. Силы были распределены между семью колоннами (пятью дивизиями, одной бригадой и ударным танковым батальоном; к ним приквартировывался в качестве особой, восьмой единицы Конно-егерский полк графа Константина Бенкендорфа).

На своих ранних стадиях фронтальная атака разворачивалась вполне успешно. 10 октября белые захватили ключевые переправы через реку Лугу, а 11-го прорвали красную оборону. Одна из колонн вышла у станции Веймарн к Балтийской железной дороге, а танковый батальон ворвался в Ямбург. Далее танки вперед не двигались, ибо единственный прочный мост через реку Лугу был взорван при отходе красных от Ямбурга (Кингисеппа), а других мостов, способных выдержать вес танковых машин, в окрестностях попросту не было. Переправу починили поздно, в начале ноября, когда белые стали откатываться вспять. Но это будет потом… А пока дело у Юденича шло ходко. Красные стремительно отступали, а северо-западные «орлы» пролетали по 30 – 40 километров в сутки. К 13 октября они взяли Лугу, Плюссу и Серебрянку. 16-го числа пало Красное Село, а 17-го – Струги Белые и Гатчина.

После взятия Гатчины Юденич и Родзянко ожидали падения Петрограда в пределах двух-трех дней. Историк-беллетрист Ариф Сапаров так описывает победное настроение в белом лагере: «На правом фланге наступающей армии, очевидно у Детского Села, гремела ожесточенная артиллерийская перестрелка. В глуховатые ее голоса изредка врывались отчетливо различимые пулеметные очереди. «Господа, я вижу купол Святого Исаакия! – закричал генерал Петр Глазенап, отрываясь от окуляров полевого бинокля. – Бог ты мой, красотища-то какая! И Адмиралтейскую иглу вижу! И вроде бы Невский проспект! Не угодно ли полюбоваться, ваше превосходительство?» Восторженность будущего петроградского генерал-губернатора была понятна всем окружающим. Даже на мрачном лице Иосифа Булах-Балаховича мелькнуло некое подобие улыбки. Но главнокомандующий почему-то не ответил Глазенапу и не взял протянутого ему бинокля.

Наступила неловкая пауза. В свите начали переглядываться – поведение Кирпича (как прозвали мрачноватого Юденича в армии. – Я. Е.) было необъяснимо загадочным. «А зачем нам, собственно, бинокли? – нашелся генерал Родзянко, решительно прервав затянувшуюся паузу. Племянник бывшего председателя Государственной думы, Александр Павлович считал себя искусным политиком и дипломатом, которому волей-неволей приходится выручать этого провинциального бурбона, по ошибке назначенного в главнокомандующие. – Нет уж, увольте, господа, обойдемся без биноклей! Дня через три сами будем гулять по Невскому, успеем еще, налюбуемся…»

Родзянко громко захохотал, довольный собственным остроумием. Облегченно заулыбались и в свите. Ревельский корреспондент английской газеты «Таймс», единственный из журналистов, кого Кирпич пригласил в поездку на фронт, что-то записывал, одобрительно посматривая на Родзянко. Тогда и до главнокомандующего дошло, что последнее слово нужно оставить за собой. «Относительно гуляний вы рано заговорили, любезный Александр Павлович, – солидно произнес Юденич. – Но Питер мы в этот раз возьмем, тут ваша правда. Всенепременно и всеобязательно возьмем!» И медленно направился к ожидавшим у подножия горы автомобилям, давая понять, что рекогносцировка (разведка. – Я. Е.) закончена. Корреспондент «Таймс», чуточку отстав от других, записывал историческую фразу главнокомандующего.

На обратном пути в Гатчину Юденич снова непроницаемо молчал, углубившись в свои размышления. Канонада на правом фланге после полудня заметно усилилась. Время от времени с равномерной методичностью грохали особенно тяжелые разрывы, напоминающие чем-то обвалы в горах. «Главный корабельный калибр! – озабоченно поморщился Родзянко. – Похоже, бьют большевики с линкора «Севастополь»; он у них поставлен в морском порту, в Гутуевском ковше…» Кирпич поднял седую, коротко остриженную голову, по-стариковски чутко прислушался. И, опять помедлив, произнес одну из своих странных, ничего не значащих фраз, над которыми так любили потешаться завистники главнокомандующего. «Обойдется как-нибудь, – важно сказал Юденич. – Всякому фрукту положен свой сезон…»

События на фронте быстро обретали неприятный для красных характер. «Звездоносцы» отступали стремительно и даже панически. Кроме того, советская политика продразверстки (выкачивания из деревни всех продуктовых излишков) и снабжения горожан в соответствии с карточными категориями вызывала недовольство рядовых обитателей, в том числе призванных в армию и одетых в красноармейскую форму. Так, по свидетельствам знатоков военного дела, случалось, что из запасных частей, в пожарном порядке перебрасываемых по приказу Реввоенсовета на передовую, дезертировали «на марше» до трех четвертей личного состава. 7-я Красная армия была потрепана жестоко и основательно.

Но и белогвардейские колонны – из-за отсутствия между ними и их общеармейским штабом надежной связи (красные сознательно повреждали телеграфные столбы и провода), да и чрезвычайно высоких темпов наступления – с огромным трудом координировали свои действия. Тем не менее 17 октября (чуть не в четырнадцатую годовщину со дня обнародования в 1905 году царского манифеста о гражданских правах и свободах) все колонны достигли плановых рубежей и сблизились на юго-западе от Петрограда на линии Красное Село – Гатчина – Луга. В этот день генерал Юденич распорядился предоставить своим войскам суточный отдых. На фронте наступило короткое затишье.

Действию равно противодействие

На следующее утро, 18 октября, командование Северо-Западной армией приступило к третьему этапу своей операции – штурму самого Петрограда. Он должен был вершиться по двум линиям: Царское Село – Пулково и Стрельна – Лигово. Отдельной дивизии под командованием полковника Даниила Ветренко надлежало перерезать Николаевскую (ныне – Октябрьскую) железную дорогу неподалеку от станции Тосно, что лишило бы Петроградский гарнизон, противостоявший Северо-Западной армии Юденича – Родзянко, необходимых ему красных подкреплений, которые приходили кратчайшим путем. Остальные белые части маневрировали на Лужском и Псковском направлениях, дабы не допустить красноармейского контрудара на правом фланге.

Но дорога Белой армии не была усыпана розами. Большевики вовсе не собирались дарить кому-то «колыбель Октябрьской революции». Делалось все, чтобы удержать крепость на Неве. Еще в мае 1919-го, в период первого, весеннего натиска Юденича – Родзянко, город перешел на военное положение, и этот статус не менялся к сентябрю – октябрю. Гражданская и военная власть была сосредоточена в руках Революционного комитета обороны города Петрограда, или, сокращенно, Военного совета. Он действовал через так называемые революционные районные тройки, функционировавшие во всех 11 районах, где, сверх того, усердно работали местные организации РКП (б), причем члены троек назначались Петроградским комитетом большевистской партии при обязательном утверждении их Ревкомом обороны, во главе которого стоял председатель Петросовета Григорий Зиновьев. При тройках круглосуточно трудились не знавшие пощады ревтрибуналы, на которые были заодно возложены функции органов ЧК.

Летом в радиусе 15 километров был образован Петроградский укрепрайон. Руководство им поручалось командованию 7-й армии. Чуть позднее, уже осенью, в помещениях ревтроек власти установили непрерывное дежурство и перевели членов партии на казарменное положение. Затем ревтройки возникли при всех промышленных предприятиях. 15 октября собравшееся в Кремле Политбюро постановило: «Петрограда не сдавать. Снять с Беломорского фронта максимальное число людей для обороны Петроградского района. Помочь Петрограду посылкой некоторого количества кавалерии… Предложить Троцкому после проведения в Реввоенсовете срочных мер съездить на сутки в Петроград».

В тот же день непосредственно на берегах Невы был резко усилен режим военного положения: после 20 часов воспрещалось свободно ходить по городу, отключались телефоны, принадлежавшие частным абонентам, оживлялась борьба с «мешочниками». 17 октября в город прибыл председатель Реввоенсовета Лев Троцкий. В мемуарах «Моя жизнь» он по-своему вспоминал и трактовал те насыщенные событиями дни: «В Петрограде я застал жесточайшую растерянность. Все ползло. Войска откатывались, рассыпаясь на части. Командный состав глядел на коммунистов. Коммунисты – на Зиновьева. Центром растерянности был Зиновьев. Свердлов говорил мне: «Зиновьев – это паника». А Свердлов знал людей. И действительно: в благоприятные периоды, когда по выражению Ленина, «нечего было бояться», Зиновьев очень легко взбирался на седьмое небо. Когда же дела шли плохо, Зиновьев ложился обычно на диван – не в метафорическом, а в подлинном смысле, и вздыхал.

Начиная с семнадцатого года я мог убедиться, что средних настроений Зиновьев не знал: либо седьмое небо, либо диван. На этот раз я застал его на диване. Вокруг него были и мужественные люди, как Лашевич. Но и у них опустились руки. Это чувствовалось всеми и отражалось на всем. По телефону из Смольного я заказал себе автомобиль в военном гараже. Автомобиль не пришел в срок. По голосу нарядчика я почувствовал, что апатия, безнадежность, обреченность захватили и низы административного аппарата. Нужны были исключительные меры, ибо враг стоял уже у ворот. Как всегда в таких случаях, я опирался на команду моего поезда. На этих людей можно было надеяться в самых трудных условиях. Они проверяли, нажимали, связывали, заменяли негодных, затыкали бреши». В эпической борьбе за Петроград перевернулась новая страница: большевики приготовились к масштабному контрнаступлению на фронте.


Яков ЕВГЛЕВСКИЙ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Войти с помощью: 
Please enter your comment!
Please enter your name here