Меньше жильцов – больше площадь

37

Летопись русской революции: так было сто лет назад

Известно, что уже в первые послереволюционные месяцы советская власть, провозгласившая социальный характер нового государства, взялась за решение многих злободневных вопросов, что стояли перед беднейшим населением. Одной из таких была жилищная проблема, о которой особенно – невзирая на сражения Гражданской войны – беспокоились городские руководители красного Петрограда. Квартирная тематика стала предметом пристального внимания главного, Петроградского совета, как и районных Советов рабочих и солдатских депутатов.

В объективе – жилищная проблема

Мы знаем, что вслед за принятием в марте 1918-го городского декрета о жилье местное начальство приступило (прежде всего на пролетарской Выборгской стороне) к расселению рабочих семей в новых, удобных – понятно, принадлежавших ранее буржуазным элементам – квартирах. Затем эту же задачу возложил на себя Василеостровский райсовет, передавший два жилых дома (на Большом проспекте и Косой линии) в распоряжение Балтийского завода. По словам историка Сергея Ярова, на чье исследование мы опираемся, широкомасштабно действовал и Новодеревенский райсовет, забравший в свои руки к весне 1918-го около 200 домов и коттеджей. Немалые доходы от национализированных зданий совет использовал для текущего ремонта жилья в Старой и Новой Деревне, а также для благоустройства и озеленения пролетарских кварталов на окаринах Петрограда.

В мае – июне 1918-го городские власти провели перепись жилых строений, выяснив при этом, что из числившихся в Петрограде 295 тысяч квартир более восьми тысяч никем не заняты, тогда как в среднем на одну квартиру приходилось до пяти съемщиков. Обретенная информация послужила не только размышлению, но и действию: летом и осенью 1918 года Петросовет начал передавать рабочим семьям номера в фешенебельных гостиницах. Так, в августе гостиницу «Северная» подарили труженикам Николаевской (ныне – Октябрьской) железной дороги. Спустя пару дней отель на Невском проспекте, 99, достался рабочим и служащим Конного двора при Главпочтамте. Чуть позднее, в октябре, знаменитую гостиницу «Европейская» рядом с Русским музеем «вручили» Комиссариату социального обеспечения для развертывания там первой социалистической трудовой коммуны. Вообще же к концу лета власти конфисковали свыше двух с половиной тысяч частных домов за неуплату их владельцами подоходного налога и сбора с недвижимых имуществ.

Вместе с тем крупных практических масштабов «переселенческая» политика в Петрограде, в отличие от Москвы, не достигла. И характер этой сравнительной «малости» был, как сказали бы сейчас, плюралистичным – многопричинным и многофакторным. С одной стороны, иные домовые комитеты, сформированные еще до Октябрьского переворота, были наполнены враждебными советской власти служащими, которые не разделяли ее пролетаролюбивых настроений. Они сознательно искажали сведения о свободной площади, выдавали ложные «скромные» справки богатым квартиросъемщикам и даже запугивали рабочих.

Однако был еще один момент: фабричный люд зачастую сам не торопился переезжать с места на место и вселяться в новые квартиры. Ведь хорошее жилье предлагалось преимущественно в центре, тогда как предприятия, на которых трудились мастеровые, стояли на окраинах, за заставами, «где закаты в дыму». Центр и медвежьи углы разделяли десятки километров, а транспортное сообщение было из рук вон плохим: трамваи или ходили редко, или вовсе не ходили. Кроме того, на некоторые окраины трамвайные линии еще не прокладывались в принципе. Рабочие хотели получить добротное жилье поблизости от завода и своей слободы, а там поначалу такового почти не было.

Впрочем, нельзя упустить из виду и то обстоятельство, что за первый период революции и Гражданской войны население Петрограда сильно сократилось: люди уезжали в другие города или в деревню. Если в 1914-м в имперской столице проживали чуть больше двух миллионов человек, а в годы мировой войны население возросло за счет беженцев до 2,5 миллиона, то в период бурь и восстаний произошел резкий спад – до 600 – 700 тысяч петроградцев. И поэтому привычной скученности уже не наблюдалось. По подсчетам видного статистика Станислава Струмилина, в середине 1918 года на 100 квартир приходилось в среднем 530 жильцов вместо прежних 880. Почти исчезли «коечные жильцы», а категория «угловых» составляла в разгар Гражданской войны около пяти процентов городского населения. Число «комнатных» (лиц и семей, пользовавшихся целой комнатой) возросло до 22 процентов, причем 73 процента проживали в сравнительно благоустроенных квартирах.

Плата за жилье оставалась – если учитывать тогдашнюю потребительскую корзину – небольшой, смотревшейся весьма умеренно на фоне прочих товарных цен. Так, в 1918-м она равнялась всего лишь четырем процентам от средней заработной платы, тогда как до революции составляла впятеро больше – 20 процентов. В этих условиях, отмечает Сергей Яров, многие рабочие не горели желанием переезжать в роскошные буржуазные квартиры, ибо и без того переставали испытывать особую тесноту. В городе наблюдалось изобилие покинутых хозяевами просторных квартир – при крайней нехватке маленьких. Здесь таились и плюсы и минусы: во вместительную квартиру можно было вселить значительное число людей, расселив, скажем, за счет пары-тройки таких жилищ целый рабочий барак. Но появлялись и ощутимые негативы: «объемные» квартиры с трудом отапливались, тем паче в холодные сезоны. Ежедневно требовалось изрядное количество дров, а они в ту пору являлись дорогостоящим дефицитом, и достать их было нелегко. Кроме того, покинутые богатыми владельцами дворцы и коттеджи зачастую находились в запущенном состоянии и нуждались если не в капитальном, то во всяком случае в обширном «косметическом» ремонте – коли таковой термин вообще применим к эпохе Гражданской войны.

Что хотели рабочие

Все понимали, что на переезд в новое жилище пришлось бы затратить немало денег. Перевозка мебели и домашнего скарба обходилась в сумму, сопоставимую со среднемесячной зарплатой рабочего-станочника. Наконец, добротные квартиры, которые власти предлагали пролетариям, принципиально не устраивали рабочие семьи, ибо, как мы уже отмечали, располагались они в центральных районах, где не было промышленных предприятий. Если раньше мастеровой жил на расстоянии 400 – 600 метров от родного завода, то при переезде в центр он оказывался за тридевять земель от своих привычных цехов. Стало быть, и утренний подъем – с учетом сквернейшего состоянии трамвайного транспорта да и дороговизны частных извозчиков – должен был происходить ни свет ни заря. Рабочие просили улучшить их жилищные условия непосредственно в слободах, вблизи производственных корпусов.

В разгар Гражданской войны для этого появлялись уже реальные условия. Городское, в том числе и пролетарское, население Петрограда неумолимо сокращалось, и рабочие все чаще обращались к начальству с конкретными просьбами. «Вот, – говорили они, – у меня один сосед перебрался в другой город, второй уехал в деревню, третий уволился с завода, четвертого призвали в Красную Армию. Сколько сейчас свободной площади! Дайте, пожалуйста, моей семье дополнительно одну-две комнаты в нашем доме. Большего мне не надо, и ехать в центр я не хочу!» Советские вожди стали понемногу осознавать глубину и сложность жилищной проблемы, и, допустим, Литейная часть, сперва щедро отданная под заселение, но находившаяся вдалеке от промышленных гигантов, вызывала уже скепсис в самом Смольном. Лидер питерских партийцев Григорий Зиновьев однажды патетически воскликнул: «Оставим, товарищи, Невский проспект – эту улицу проституток и проститутов – и будем предоставлять бедноте квартиры в других, удобных для рабочих районах и кварталах!»

Осенью 1918-го жилищный вопрос неоднократно попадал в поле зрения Петроградского совета. Его, например, обстоятельно разбирали на сессии 21 сентября. Там обсуждали необходимость исполнения декрета от 1 марта, причем предлагали четкие тезисы, способные помочь реализации всех пунктов важной советской бумаги. Среди них числились такие меры, как установление строгой очереди между рабочими семьями, претендующими на лучшее жилье; выяснение того, кто проживает в самых скверных квартирах, и переселение этих людей раньше остальных; введение порядка, при котором будут заселяться прежде всего крепкие, благоустроенные дома, где проживание «не грозит зимой какими-либо сюрпризами».

Речи выступавших были полны резких выпадов по адресу проклятого классового врага. «Рабочий, – восклицал один из ораторов, – должен понять, что, победив царизм, вырвав власть у буржуазии, он призван лишить угнетателей всех привилегий, за которые они еще крепко держатся. Рабочие обязаны выкинуть буржуазию из ее теплых и уютных квартир и переселить туда лишенные воздуха и света свои семьи. Фабриканты, купцы, меньшевики, правые эсеры и прочие белогвардейцы должны быть лишены удобных и просторных квартир…» Учтя все прозвучавшие замечания, Петросовет образовал Межрайонный жилищный совет и его оперативный орган – Центральную исполнительную комиссию по жилищным делам.

Этим новым структурам подчинялись отныне все городские учреждения, ведавшие жилищной проблематикой. И уже в октябре «боевого восемнадцатого» были приняты конкретные решения: конфисковать все квартиры с мебелью и остальным имуществом, если владельцы отсутствуют в Петрограде более двух месяцев, и предоставить бесплатное жилье семьям красноармейцев и краснофлотцев (то есть тех, кто не был объективно привязан к фабрично-заводской работе на городских окраинах). Затем в дело вмешался Исполком Петросовета: он известил Центральную жилищную комиссию, что целесообразно при заселении пролетариями крупных домов предоставлять там квартиры в первоочередном порядке членам Коммунистической партии (очевидно, для морально-политического пригляда за безыдейными обывателями!).

Чуть позднее Петросовет указал, что переселять рабочих надлежит в просторные буржуазные квартиры, а трудовую интеллигенцию следует «по мере возможности» щадить. Отмечалось также, что недопустимы никакие привилегии советским служащим и чиновникам. Потом власти обратили свой взор на квартирную «обстановку». Оказалось, что из Северной столицы нередко вывозят добротную мебель, которая за солидные деньги «водворяется в дома деревенской буржуазии (кулаков)». Центральная жилищная комиссия постановила: «прекратить впредь до особого распоряжения выдачу гражданам разрешений на вывоз мебели из Петрограда».

Плюс к тому президиум Петроградского совета определил: переезд пролетарских семей на новые квартиры должен обеспечиваться бесплатным транспортом либо разовым пособием в размере 150 – 200 рублей. Рабочий также обретал право на бесплатный проезд на трамвае к своему заводу – если, конечно, производство находилось неподалеку от этого нового дома и мастеровой был согласен ежедневно перемещаться на транспорте между заводом и жильем. Переселенцы получали и иные льготы. Их – за счет «буржуазии» – снабжали мебелью, которую они могли неспешно, в рассрочку, выкупить у государства в свою личную собственность.

В декабре 1918-го Центральная жилищная комиссия постановила «даровать» семьям красноармейцев и моряков-балтийцев бесплатное квартирное освещение и отопление. Устанавливались скидки по коммунальным услугам для малоимущих слоев. Так, семьи с месячным доходом в 750 рублей платили за выше оговоренный «сервис» 25 процентов его базовой стоимости. Те, кто зарабатывал 800 рублей, вносили 30 процентов, а затем на каждый добавочный полтинник начислялись добавочные же пять процентов. При доходе в 1000 рублей граждане вносили половину от стоимости услуг, а при жаловании, превышавшем эту тысячу, квартирное отопление и освещение оплачивались в полном размере, без всяких поблажек.

Некоторые итоги жилищного курса

С зимы 1918 года фактически начался новый этап советской жилищной политики в Петрограде. В связи с резким спадом численности населения смягчился и квартирный кризис – во всяком случае для малоимущих, беднейших категорий общества. Людей «со дна» можно было без проблем расселять теперь по относительно добротным квартирам, поскольку эта жилплощадь быстро освобождалась от прежних постояльцев. Но в городе оставалось еще немало семей, которые, хотя и не считались по большевистским меркам бедняками, хотели тем не менее радикально улучшить свой квартирный быт. Одновременно (на что указывает историк Сергей Яров) шло, увы, и сокращение жилого фонда – в основном на окраинах: дефицит топлива заставлял людей разбирать на дрова тысячи бревенчатых домов, да и деревянных частей каменных зданий.

Посему уже в августе 1920 года (незадолго до разгрома барона Врангеля в Крыму и победного для красных завершения Гражданской войны) общее количество квартир в Петрограде составляло 247 тысяч, сократившись за два года, с середины 1918-го, на 45 тысяч «единиц». Однако людское опустение нашей бывшей столицы шло еще быстрее, нежели «потрава» ветхих строений. И если в 1917-м, накануне Октябрьского переворота, на одну квартиру приходилось в среднем 10 человек, а летом 1918-го – 5, то к осени 1920-го – 3 – 4 человека. Из 247 тысяч квартир занято было около 200 тысяч, то есть подавляющее большинство.

Правда, на пике Гражданской войны количество полностью исправных домов не превышало 23 процентов от их общего числа. В центральной же местности, где стояли каменные особняки, нуждавшиеся в основательном трудоемком ремонте, этот показатель был еще ниже, чем в целом по городу. Так, в Смольнинском районе пригодных для жилья домов было лишь 18 процентов, в 1-м Городском – 5,4 процента, а во 2-м Городском – каких-то два с половиной процента. Мизер! Если смотреть на Петроград как бы «с высоты птичьего полета», нетрудно заметить, что около пятой части всех зданий было непригодно для заселения, 13 процентов нуждались в капитальном переустройстве, а примерно половине требовался мелкий ремонт. До трети квартир (90 тысяч) не имели электрического освещения. Так что дело было не только в наличии свободной жилплощади и готовности властей переселять туда пролетариев. Естественно, начальство старалось привести все это в божеский вид и подключало для такой цели как материальные ресурсы, так и газетную кампанию в городских средствах массовой информации.


Яков ЕВГЛЕВСКИЙ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Войти с помощью: 
Please enter your comment!
Please enter your name here