Театр «Зазеркалье» представил свою трактовку «Евгения Онегина»

Две Татьяны одновременно присутствующие на сцене, два Гремина, Ленский, поющий «Куда, куда вы удалились?» на скамейке возле собственного могильного памятника, напоминающего верстовой столб на царскосельском тракте николаевской эпохи. И это вовсе не сюрреализм – это не более чем видение состарившейся Татьяны ­Лариной, задремавшей у камелька…

Решиться сегодня на постановку «Онегина» для любого современного оперного режиссера – дело ответственное и во многом рискованное. Сделать полный «нафталин» – пожмут плечами и будут, зевая, водить детишек, чтобы показать им произведение «по школьной программе» и не более того. А если экспериментировать – то только крайне аккуратно, с ювелирной точностью, не выходя за пределы строгого вкуса и адекватности стиля.

Забегая вперед, скажем, что у худрука «Зазеркалья» народного артиста России Александра Петрова это получилось в полной мере. Может быть, потому, что он давно и долго шел к прославленному оперному шедевру. «Евгения Онегина» самостоятельно, в качестве главного режиссера, он ставит впервые в жизни и в уже достаточно зрелом возрасте. Главные причины успеха, на мой взгляд, две: присутствие в постановке стройной, убедительной и оригинальной концепции и наличие творческого коллектива, способного эту концепцию достойно реализовать.

В Петербурге за последнее десятилетие любители классической оперы могли видеть не менее шести заметных постановок «Онегина»: две в Мариинском – старую Юрия Темирканова и недавнюю Алексея Степанюка, еще одну в Оперной студии Консерватории того же Степанюка, но с иной сценографией, четвертую – у Юрия Александрова в Театре «Санктъ-Петербургъ Опера», где существует многолетняя традиция открывать «Онегиным» сезон. Есть еще две постановки в Михайловском театре, вызвавшие яростные споры критиков, – Андрия Жолдака и Василия Бархатова.

Выбор исключительно широк – в городе есть «Онегины» почти на всякий вкус: абсолютный классический эталон в постановке Темирканова, эстетское любование русской стариной и акценты на драматургию отношений Онегина и Ленского в обеих постановках Степанюка, неожиданно приземленный образ Татьяны у Александрова, нетривиальный подход Бархатова, в котором Ленский – жертва толпы, общественного мнения, а не выстрела друга, поиск мистических глубин в характерах героев и в то же время иронический взгляд на события драмы у Жолдака…

И вот на фоне всего этого разнообразия и великолепия Петров открыл нам своего, совершенно оригинального «Онегина». В его прочтении лирические сцены Чайковского по роману в стихах Пушкина правильнее было бы назвать не «Евгений Онегин», а «Татьяна» или «Сон Татьяны». Потому что все действие показано ее глазами: Татьяна Ларина в постбальзаковском возрасте, сидя вечером у камелька рядом со своим супругом генералом Греминым, дремлющим под клетчатым шотландским пледом, находит в потайном ящичке стола то самое письмо, которое ей в свое время благородно возвратил Онегин, и предается воспоминаниям.

Сценография этого воспоминания, похожего на сновидение, в версии художника Алексея Левданского выдержана в откровенно «кинематографической» стилистике с имитациями эффекта замедленной съемки, когда память героини фиксирует особо важные и запомнившиеся ей моменты ее жизни – те мгновения, которые хочется остановить, чтобы лучше почувствовать и понять. Этот прием был уже очень удачно использован Петровым и Левданским в финале «Кармен», а огромная луна в правом верхнем углу сцены приплыла из реквизита «Мадам Баттерфляй».

Подлинным сокровищем и стержнем спектакля является тридцатилетний, но уже прославившийся как в опере, так и на эстраде баритон Григорий Чернецов. Образ высокомерного денди вылеплен Чернецовым блестяще: осанка, походка, изысканная и манерная жестикуляция, поворот головы, интонации – тут каж­дое лыко в строку. Голос у певца сочный, бархатистый, с безупречной артикуляцией и дикцией.

Ему противопоставлен эдакий задумчивый и наивный «ботаник» в очках – Ленский в исполнении хорошо знакомого и любимого завсегдатаями «За­зеркалья» Романа Арндта. Он, кажется, не играет романтическую обреченность непонятого толпой поэта, а натурально живет в ней. Глядя на Арндта, поющего «Куда, куда вы удалились?», я почему-то вспомнил о том, что Пушкин, сравнивая сам себя с молодым повесой Онегиным, на деле напророчил себе судьбу Ленского вплоть до дат: Ленский убит сразу после именин Татьяны, сразу после 25 января, почти как и сам Пушкин…

Татьяна Елены Миляевой, обладающей мягким и приятным для сопрано тембром, мимически очень выразительна и драматически просто превосходна: в сцене сочинения письма она сооружает фигуру возлюбленного – из двух стульев и шляпы-цилиндра, что подчеркивает условность и придуманность предмета ее страсти.

Образ легкомысленной хохотушки Ольги в исполнении Анны Евтушенко подчеркнут иронической пластикой и хореографией (балетмейстер Мария Коложвари).

Безусловной удачей необходимо признать поистине комедийного мсье Трике в исполнении Кирилла Костромина. Говоря о Трике и его внешнем облике, необходимо дать высокую оценку стильным, «говорящим» костюмам Елены Орловой.

Отдельную роль в спектакле Александра Петрова играет оркестр Театра «Зазеркалье» под управлением Павла Бубельникова: его «Онегин», несомненно, войдет в историю как один из самых ярких, живых и необычных. Иногда он настолько увлекается звучанием оркестра, что даже слегка заглушает пение солистов. Но этот недостаток с лихвой вознаграждается общим монументальным музыкальным впечатлением от спектакля. Помимо собственно музыки из оперы Чайковского в спектакле Петрова звучат музыкальные миражи, сочиненные петербургским композитором Анатолием Королевым, призванные подчеркнуть временную дистанцию между действием самой оперы и временем взрослой Татьяны, предающейся воспоминаниям о своих младых летах.

Ближайший премьерный спектакль «Евгения Онегина» на сцене Театра «Зазеркалье» пройдет завтра – 20 июня.


Вячеслав КОЧНОВ, фото Виктора ВАСИЛЬЕВА / Театр «Зазеркалье» 

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Войти с помощью: 
Please enter your comment!
Please enter your name here