Viva la vida! Да здравствует жизнь!

Трагедия №1

Я родилась в Койоакане, пригороде Мехико, в 1907 году. Мой отец был фотографом немецкого происхождения из старинной лютеранской семьи, а мать – неграмотной мексиканкой с индейскими корнями и яростной католичкой. Две старшие сестры хотели поскорее выскочить замуж, а я мечтала стать врачом. К несчастью, полиомиелит, которым я переболела в шесть лет, поставил крест не только на желанной профессии, но и на детских надеждах и мечтах.

Занималась боксом, плаванием, иногда носила мужской костюм и дружила только с мальчиками. Не пытаясь никому ничего доказать, я боролась с последствиями болезни, которая украла у меня девять месяцев свободной жизни. Одна моя нога усохла (до конца жизни я вынужденно носила длинные юбки), и время изоляции не прошло бесследно – несуразная девочка стала объектом насмешек сверстников.

В пятнадцать лет поступила в Препараторию, одну из лучших школ Мексики, с целью изучать медицину. Вы только подумайте: 35 девушек из 2000 учеников! Там мы организовали банду «качучас» – ее участники носили шляпы особой формы, разыгрывали (иногда жестоко) преподавателей, устраивали художественные представления, философские диспуты и протестовали, протестовали, протестовали… Поводом для протеста могло стать что угодно – однажды на лекции нелюбимого профессора мы прикрепили за окном самодельную бомбу и взорвали ее. Так закладывались основы моего мировоззрения и миропонимания.

В Препаратории произошла первая встреча с моим будущим избранником. Он лучше запомнил нашу встречу. Querido? (Дорогой?)

– Сначала появился твой голос. В 1922 году, расписывая аудиторию в Национальной подготовительной школе Мехико, я услышал, как невидимая девочка, прятавшаяся за колоннами, выкрикивала в мой адрес язвительные комментарии.

Я работал над росписью «Созидание» два года, и вот в один из вечеров, стоя на лесах вместе с моей тогдашней женой Лупе Марин, я вдруг услышал за дверью какой-то шум, после чего в аудиторию втолкнули девочку.

Она была одета, как любая другая ученица, но ее поведение мгновенно выделяло ее из общей массы. В ней чувствовались непривычное достоинство и самоуверенность, а в глазах пылал странный огонь. Она смотрела прямо на меня: «Если я понаблюдаю за вашей работой, это не вызовет неудобств?» Я ответил: «Нет, барышня, я буду польщен».

Она села и начала безмолвно за мной наблюдать, ее глаза следили за каждым движением моей кисти. Спустя несколько часов в Лупе проснулась ревность, и она стала оскорблять девочку. Но та не обратила на это никакого внимания. Это, само собой, разозлило Лупе еще сильнее. Уперев руки в бедра, она подошла к девочке и уставилась на нее с воинственным видом. Девочка застыла и встретила этот взгляд без единого слова. Откровенно пораженная, Лупе долго и пристально смотрела на нее, а потом улыбнулась и сказала мне с завистливым восхищением: «Ты только посмотри на эту девчонку! Такая маленькая – и совсем не боится такой высокой и сильной женщины, как я. Она мне нравится».

Трагедия №2

17 сентября 1925 года после школы мы с моим поклонником Алехандро спешили домой. Проехав пару остановок, я вспомнила, что забыла зонт. Пришлось выйти и пересесть на следующий автобус. Что было дальше, вы уже знаете. Правда?

Произошла страшная авария. Трамвай протаранил автобус, все пассажиры пострадали, но больше всего досталось мне: металлический штырь проткнул мое тело насквозь, сломал позвоночник в трех местах и нанес много других травм. Искалеченная я провела в больнице несколько месяцев, но так и не смогла вернуться к учебе, а проблемы со здоровьем остались на всю жизнь.

После аварии меня буквально собирали по кусочкам. Перелом ключицы, сломанные ребра, тройной перелом таза, одиннадцать – на больной ноге. Врачи сказали, что я никогда не смогу ходить. Но я не сдалась!

Автобусные аварии в то время были распространенной причиной смерти жителей Мехико. На одной из картин я изображала не себя, а другую жертву страшной транспортной аварии. А потом просто придала модели собственные черты и добавила описание, в котором благодарила Деву Марию за чудесное спасение.

Родители подарили мне мольберт и краски – так родилось мое увлечение живописью. Коротая месяцы в постели, я писала, что видела: портреты друзей и близких, позже – автопортреты. Но ни на одном вы не найдете моей улыбки. Всегда только серьезное, скорбное или плачущее лицо. Простите, но это был кошмарный период жизни.

Одна из первых картин – автопортрет 1926 года, на котором я изобразила себя в духе картин эпохи Возрождения. Я писала себя, потому что много времени проводила в одиночестве и была той темой, которую знала лучше всего.

Вот так я стала художницей, а тема разваливающегося тела – ключевой в моем творчестве. Моя жизнь превратилась в один сплошной комок боли и мне пришлось сменить двадцать восемь поддерживающих корсетов за всю жизнь. Я попыталась передать хоть толику выпавших на мою долю страданий в картине «Сломанная колонна».

Но назло всем прогнозам я скоро сменила больничную койку на инвалидное кресло, а потом и вовсе начала ходить.

 

Трагедия №3

А потом снова увидела ЕГО. Маститого коммуниста и состоявшегося художника – моего Диего. Мама презрительно называла нашу пару «слон и голубка», она не одобряла мой выбор. Ты помнишь нашу вторую встречу, mi amor?

– Конечно! В тот день я работал над фресками в здании министерства образования и вдруг услышал крик: «Диего, пожалуйста, спустись оттуда! Мне нужно обсудить с тобой кое-что важное!».

На земле подо мной стояла девушка лет 18. У тебя было красивое нервное тело и нежное лицо. Твои волосы были длинными и темными, а густые брови сходились над переносицей. Они были похожи на крылья черного дрозда.

Заинтригованный, я спустился вниз для разговора, и ты сразу перешла к делу: «Я здесь не ради развлечения. Мне нужно работать, чтобы иметь средства к существованию. Я написала несколько картин и хочу, чтобы ты оценил их с профессиональной точки зрения. Мне нужно абсолютно честное мнение, потому что я не могу позволить себе попросту тешить собственное самолюбие».

Взглянув на три женских портрета, которые ты принесла с собой, я был поражен. В этих холстах была необычная энергия и экспрессия и в то же время истинная серьезность. В них не было никаких приемов во имя оригинальности, которые отличают работы амбициозных новичков. Было очевидно, что ты – подлинный художник.

– О. Я знала о твоей репутации любителя и любимца женщин, потому не сразу поверила. Я не искала комплиментов и настаивала на том, что мне нужна критика.

– И тогда я ответил, что, по моему мнению, независимо от того, насколько сложным это будет, ты должна продолжать рисовать.

– Я попросила тебя прийти ко мне домой, чтобы оценить остальные работы. И была рада, когда ты согласился.

– Я об этом еще не знал, но тогда Фрида уже стала самой важной частью моей жизни. И оставалась до самой своей смерти на протяжении последующих 27 лет.

Когда мы поженились, мне было 22, ему – 43 года.

Переломанная жизнь

В моей жизни было две аварии: одна – когда автобус врезался в трамвай, другая – это Диего. Моногамией наш брак не отличался, мы изрядно потрепали друг другу нервы.

Мы много путешествовали. Прожили в США три года, успели побывать в Сан-Франциско, Детройте и Нью-Йорке. Когда Диего получил несколько крупных заказов в США, я отправилась вместе с ним, но оставалась в его тени. Американцы почти обожествляли Риверу, а меня воспринимали как некую любопытную деталь его гардероба.

Тем не менее, я нашла свой стиль не только в искусстве: этнические наряды, куча украшений, странные головные уборы. Чего только стоят сросшиеся брови и фирменные усы. После знакомства с Диего мой стиль изменился: пытаясь угодить ему, я начала носить национальную одежду женщин племени Теуана.

В начале 1934 года на меня обрушилось сразу несколько сокрушительных ударов. Третья беременность вновь закончилась выкидышем. А вскоре после этого я узнала, что Диего изменяет с моей младшей сестрой Кристиной. Я чувствовала себя преданной сразу двумя самыми любимыми людьми, бросила Диего и на несколько месяцев поселилась в отдельной квартире. Я написала сцену жестокого убийства, о котором прочитала в газетах, и назвала картину «Всего-то несколько царапин!»

Хотите, я прочту пару записей из моего дневника?
«Диего = мой муж. Диего = мой друг. Диего = моя мать. Диего = мой отец. Диего = мой сын. Диего = я. Диего = Вселенная». И более поздняя запись. «Диего не может быть ничьим мужем, и никогда не будет, но он прекрасный товарищ».

Через вереницу предательств и разочарований, смерть матери и отца, встречи и расставания, я пришла к самому важному событию своей профессиональной жизни – персональной выставке в родной Мексике.

Несмотря на постоянную боль и предчувствие скорой смерти, я была счастлива. В чудесный день 1953 года, в день открытия моей выставки в Оперном театре Мехико, врач категорически запретил мне вставать с постели. Но я нашла выход – меня вместе с кроватью погрузили в кузов грузовика, привезли в галерею и поместили в ее центр. Так я стала главным экспонатом собственной выставки.

***

Другие подробности моей жизни и моего искусства вы можете узнать, если придете в мою временную галерею. Мои картины и работы моего мужа выставлены в Музее Фаберже – частном музее в Санкт-Петербурге, расположенном во дворце Нарышкиных-Шуваловых, в доме №21 с видом на Фонтанку.
Успейте заглянуть ко мне в гости до 19 мая, прошу вас.

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Войти с помощью: 
Please enter your comment!
Please enter your name here