Александр Котт снял фильм «Спитак»

Тридцать лет назад в Советском Союзе случилась страшная трагедия – 7 декабря сильным землетрясением на севере Армении был уничтожен город Спитак, разрушены Ленинакан, Кировакан, более трехсот сел республики. На эту беду откликнулась вся страна.

Накануне этой даты режиссер Александр Котт представил свою новую картину «Спитак» – собственную попытку художественно осмыслить ту трагедию спустя десятилетия.

Идет 1988 год. Крупный мрачный мужчина по имени Гор (Лерник Арутюнян) узнает по телевизору о том, что у него на родине, в Армении, произошло страшное землетрясение, – и, бросив все, срывается из Москвы туда, в городок своего детства Спитак, который оказался в самом центре бедствия. Гору есть от чего быть мрачным: в Спитаке живут его жена Гоар (Эрмине Степанян) и дочка Ануш (Александра Политик), которых он когда-то бросил. Теперь они погребены где-то под завалами, а Гору предстоит их найти – живыми или мертвыми.

Александр Котт – режиссер уникальный в своем роде, он из тех, кто пытается сочетать доступность мейнстримового кино с эстетичностью артхауса, быть массово востребованным и одновременно сохранять собственный почерк. Это непросто. Котт снимает картины в популярных жанрах, но при этом старается предельно облагородить их, что ли, насытить необщим содержанием. Будь это лирическая комедия в советском духе, как первый его фильм «Ехали два шофера», или военное кино («Брестская крепость», «Конвой PQ-17»), или вообще новогодняя комедия вроде новеллы из «Ёлок 1914». Теперь вот в руки Александру Константиновичу попался еще один жанр: фильм-катастрофа.

Об армянском землетрясении 1988 года два года назад снял фильм и король масс­культа Сарик Андреасян: у него получился как раз типичнейший фильм-катастрофа. Кстати, его «Землетрясение» выдвигалось на «Оскар», но не прошло в шорт-лист из-за несоответствия формальным требованиям. «Спитак» сегодня тоже претендует на награду Американской киноакадемии.

Котт какие-то сюжетные ходы, традиционные для жанра, повторяет вслед за Андреасяном: здесь тоже в центре сюжета – семейство с непростой судьбой, угроза жизни женщин и детей, спасение – в согласном труде уцелевших… Режиссер «Спитака» в чем-то даже превзошел Андреасяна.  Говорят тут мало, но если уж говорят, то крайне возвышенно и обращаются друг к другу с былинным пафосом. «Гор, скажу тебе, как брату: ты сволочь», – увещевает главного героя друг. Увещевает по делу: ведь Гоар накрепко влюблена в Гора с детства и ни на кого другого не смотрела. Даже их имена – такие похожие – будто из сказки.

Правда, внимание авторов то и дело отвлекается от Гора и Гоар, обращаясь к другим спитакцам, оказавшимся посреди бедствия: к дедушке, сошедшему с ума от горя, французской журналистке и ее отцу-спасателю, двоим мужчинам, тоже ищущим своих родственников. Получается как бы ряд мини-новелл, тоже напоминающих о плетении сюжета и разно­образии героев в каком-нибудь эпосе. Правда, тут истории часто вовсе не пересекаются с основной линией и утыкаются в тупик, вызывая недо­умение. Обилие страдающих персонажей скорее отвлекает и запутывает: как будто формальным обязательством для режиссера было соблюсти необходимые жанровые клише и он не уделил им достаточного внимания.

Гораздо сильнее он сосредоточен на визуальной стороне дела. Здесь уж каждый кадр кричит: «я не такой, как все эти фильмы». «Спитак» в этом обращается совсем к другим клише, из области авторского кино: он очень живописен. Зима и каменные обломки, пастельные и серые тона, выцветшая голубизна неба; «Спитак» местами похож на военное кино Германа, а то вдруг напоминает о каких-то обезлюдевших пейзажах из Тарковского. А каждый пострадавший на руках спасателей – уж конечно, напоминает «Снятие с креста».

Бранить такое кино как абстрактный кинопродукт неловко: оно автоматически тесно сливается с самой трагедией, его критика выглядит как проявление бесчувствия к жертвам. Но «Спитак» и сам то и дело забывает о трагедии, любуясь прежде всего своей непохожестью на мейнстрим.

Правда, есть еще один план, похоже важный для режиссера: «Спитак» можно рассматривать как иносказание. Катастрофа природная становится метафорой семейного краха главного героя. Раскол пробегает через жизнь Гора и Гоар; герой отправляется к своим корням, чтобы вытащить семейное счастье из-под руин. Но средство для этого – совместный дружный труд. И тут Котт очень явно обозначает: спитакское землетрясение, случившееся накануне падения Советского Союза, – это образ перевернувшегося и рухнувшего мира. Трещина разламывает панно с жителями советских республик; в разрушенной школе главное, что бросается в глаза: большое «Наша родина – СССР». До этого, как мы видим во флеш­бэках из детства Гора, все было подчеркнуто идеально: красные галстуки на белоснежных рубашках, зелень, цветы и вечное лето. И общность, конечно, – национальная или советская, не так важно. Главный грех в этом раю – индивидуализм, разобщенность. Он-то и привел к катастрофе… Слово «грех» тут подходит, потому что в конце главный герой Гор просит прощения именно у бога. Получается довольно сложное метафизическое попурри. Но так уж работает Александр Котт. Как маленькая Ануш в фотоателье, он примеряет разные костюмы, парики и маски: и независимого кинематографиста-эстета, и автора массового кино, и даже идеолога и проповедника новой духовности.


Фото kinopoisk.ru

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Войти с помощью: 
Please enter your comment!
Please enter your name here