В рамках «БТК-FEST» представили версию трагедии Шекспира

Официальная премьера предстоит в декабре, но спектакль «Гамлет. Ширма», музыкально оформленный Анной Сомкиной, уже дважды был обкатан на публике. Оба раза в роли Гамлета вместо заболевшего Романа Дадаева на сцену выходил сам постановщик – главный режиссер Большого театра кукол, лауреат весомых театральных премий Руслан Кудашов. Он по такому случаю даже бороду сбрил (хотя Гамлет с бородой мог бы быть по-своему концептуален).

Посмотреть на Кудашова-актера можно сегодня лишь в роли Летчика в его же спектакле «Маленький принц», но Кудашов – Гамлет, согласитесь, событие. Стать свидетелем оного вечером 4 ноября собралось столько желающих, что БТК трещал по швам. И без того ограниченное пространство из нескольких зрительных рядов, размещенных на большой сцене крутым амфитеатром, всех вместить было не в состоянии. Но и волнение режиссера в подзабытой актерской ипостаси, усиленное премьерным мандражом и фестивальной атмосферой, было очень заметно.

Увидели же мы трагикомедию масок XXI века – или postpunkpuppetshow – так определяют свой жанр создатели. Не изменяя себе, Руслан Кудашов поставил глубокомысленный синтетический спектакль на стыке драматического и кукольного театров с элементами эксцентрики, пластики и пантомимы. Главный художник БТК Марина Завьялова по-клоунски выбелила артистам лица, мазнула штрихами кому ресницы, кому брови, а кому и слезы, одела всех в лазурного цвета костюмы, напоминающие балетные трико или уютные плюшевые пижамы. У каждого персонажа – темно-синие бархатные накладки, заряженные реквизитом, парики, шляпы или капюшоны. И у каждого – куклы-двойники и свой сольный номер или яркая сценка.

 Собственно, полуторачасовое действие и строится как череда эпизодов, которые тут окрестили «гамлетонами». Это как бы короткие рассказы, вторящие шекспировской сюжетной линии, разыгранные артистами при участии разнокалиберных кукол или кукольных фрагментов.

Гамлет Кудашова воплощает переводческий «перл» из фильма «Осенний марафон»: там упоминается персонаж, который «бегал и убегал». Обутый в неизменные для режиссера белые кеды, не раз становившиеся темой для шуток на театральных капустниках, он всю дорогу именно бежит куда-то или убегает от чего-то, изредка катясь кубарем, падая замерт­во. Страхуют его (и почти всех партнеров) наколенники и налокотники: все роли здесь физически затратны. А персонажи весьма условны. Это тени, призраки, придворные, солдаты, могильщики, актеры: семеро играют всех и вся.

Костюм Гертруды (Денис Казачук) украшают накладные карманы в форме бюста (там бутылочки с молоком, чтобы успокаивать сына Гамлета) и потайной карман в чулке под юбкой (оттуда она то и дело извлекает флягу, выдавая пагубное пристрастие к алкоголю). Высоколобый Клавдий (Михаил Ложкин) – это такой Шалтай-Болтай. Он засиживается на стене, покачивая тряпичными кукольными ногами, и мухобойкой гоняет болтливое ухо – уменьшенную копию ядовито-зеленых ушей-перчаток, с которыми всю дорогу носится Гамлет. Уши понятно откуда растут. Одно ухо – Полония, который подслушивал, когда Гамлет его убил. В другое ухо – отца Гамлета – вливал яд Клавдий, отчим Гамлета.

Пузатый Полоний (Сергей Беспалов) все время мямлит, потому что жует и говорит с набитым ртом. Впрочем, тут многие мямлят, произносят текст как малые дети или кривляющиеся взрослые – то по слогам, то обрывками слов. Иной раз внезапно переходят на английский язык либо с прозы на поэзию. Выбор стихотворных отрывков кажется бессистемным, но происходит это, конечно же, не случайно, а с целью встроить в шутовство нечто важное, трепетное, эфемерное.

Вертлявый сын Полония Лаэрт (Дмитрий Чупахин) с повадками Арлекина разыгрывает целые представления для публики, которая чувствует себя заглядывающей в ярмарочный раек. У дочери Полония Офелии (Алесь Снопковский) фигура пловчихи (она не утонет – уплывет), характер Пьеро и паричок с двумя тощими косичками. Она меланхолично играет в серсо и первой выкрикивает: «Бьет – значит любит!» Эта поговорка, приписываемая книге притчей царя Соломона (Библия – конек Кудашова), становится в спектакле мемом. А подлинным лейтмотивом (и посланием зрителю) будут фрагменты молитвы святого Франциска Ассизского: «Любить, а не ждать любви. Понимать, а не ждать понимания. Ибо кто отдает, тот обретает. Кто прощает, тот будет прощен».

Ширма же, вынесенная в название, – мистическая и живая. Ее дело – разделять и властвовать, сливать и поглощать, прикрывать и выпячивать. Она кружится по сцене, поджимаемая двумя косыми рядами тесных боковых кулис. Ширма оснащена рулонной шторкой, за которой – вечность, и моральным правом на поступки. Она по-своему мудра, но непредсказуема, как и все здесь: расшалившиеся дети, взбунтовавшиеся куклы, непослушные предметы, неподвластные разуму чувства. Недаром у Шекспира (Иван Солнцев), обретшего в этом шоу прообраз могильщика, повадки главы семьи и хозяина положения. Страдающий ревматизмом и, кажется, деменцией, он гоняет персонажей, как бабушка внучков мокрой тряпкой, и грозит им пальцем, как дедушка: строго, но с любовью и для их же блага.


Мария КИНГИСЕПП, фото Станислава ЛЕВШИНА

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Войти с помощью: 
Please enter your comment!
Please enter your name here