Летопись русской революции: так было сто лет назад

Эпоха революции и Гражданской войны принесла населению Петрограда, как и жителям всей бескрайней России, неисчислимые бедствия и страдания. Люди лишались сил и умирали от голода, холода и всевозможных нехваток. Недоставало не только продовольствия, но также одежды, обуви, предметов первой необходимости и элементарных бытовых услуг. Все это било по интересам самых широких народных масс, хотя различные слои петроградских жителей зачастую попадали в неодинаковое социальное положение.

Опора на низы

Деление на «своих» и «чужих» старательно внедрялось в общество с самого верха – правда, место дореволюционного дворянского сословия теперь занял пролетариат. 29 мая 1918 года Петроградский Совет принял постановление о классовом пайке, которое вступило в силу спустя месяц, с 1 июля. Население Северной столицы делилось отныне на четыре категории – согласно конкретной хлебной норме по продовольственной карточке. Как отмечает историк Сергей Яров, Петроград – «колыбель Октября» – оказался первым городом революционной России, где было официально введено подобное расслоение. В этом смысле Питер опередил даже столичную Москву, под небом которой находилась вся партийно-советская элита во главе с Владимиром Лениным.

Любопытен, однако, расклад продуктовых «квот». Наибольшие нормы предусматривались для заводских рабочих, но не следует преувеличивать практические выгоды рабочего статуса. Фабричный люд переживал тогда немалые бытовые трудности. Да, паек первой категории ощутимо превышал прочие нормы, но не покрывал пищевых потребностей взрослого работающего мужчины, составляя лишь около 20 процентов от необходимой для нормального существования величины. К тому же положенные продукты далеко не всегда выдавались на руки. Поэтому пролетарии шли на самые изощренные уловки.

Многие тихой сапой переходили на изготовление ходовых товаров, которые можно было легко сбыть на стороне за деньги или какую-то пищу. Например, в цехах на заводе Гейслера стали мастерить дешевые зажигалки. И это – вместо телефонных и телеграфных аппаратов! Иные рабочие начали уходить в кустарную и мелкую промышленность, непосредственно обслуживавшую крестьянский рынок, где давали взамен только пищевые продукты. Все это свидетельствовало о нелегком положении рабочего класса, объявленного коммунистами гегемоном (по-гречески, вождем, руководителем) нашего исторического процесса. Тем не менее, новая власть думала не только о пропаганде, но и о практических шагах по подъему жизненного уровня фабричных рабочих.

Буквально в первые дни советской власти, 29 октября (11 ноября) 1917 года, когда столица еще пребывала на берегах Невы, правительство (Совет народных комиссаров) издало декрет о 8-часовом рабочем дне, который одновременно устанавливал сокращенные сроки работы на вредных производствах и двойную оплату сверхурочных трудовых занятий. Эти меры советской власти – в увязке с выделением рабочим и служащим огородных участков и организацией многочисленных общедоступных столовых – весьма благоприятно воспринимались в среде беднейшего населения.

В первые месяцы 1919 года (когда в стране утверждался режим «военного коммунизма») для многих рабочих, задействованных на крупных предприятиях, был введен дополнительный («бронированный») трудовой паек. За март-апрель 1919-го (то есть сразу после VIII съезда РКП(б), взявшего курс на создание массовой Красной Армии и принявшего вторую Программу партии, что  «продержалась» до осени 1961 года) фабрично-заводские комитеты распределили такой повышенный паек между 155 тысячами человек на 445 предприятиях. Кое-какое вспомоществование оказывалось и служащим советских государственных учреждений, которые довольствовались карточками второй категории.

Собрать все книги бы, да сжечь…

Большое внимание отцы-основатели коммунизма уделяли борьбе с «бывшими», теми, кого они именовали «нетрудовыми элементами», – с дворянами, представителями буржуазии, интеллигентами, дореволюционными чиновниками, царскими офицерами и генералами. Против них был сосредоточен главный огонь советской власти – ее, так сказать, тяжелая артиллерия.

Этот контингент получал самую низкую – четвертую – норму продовольственного снабжения. Кроме того, на таких людей распространялся целый букет социально-политических «лимитов»: замораживание текущих счетов в банках; выселение из квартир или подселение к ним пролетариев с чердаков и из подвалов (так называемое «уплотнение»); регулярные обыски и реквизиции ценных и вообще красивых вещей; суровая принудительная трудовая повинность на тяжелых, грязных работах, к которым эти люди были плохо приспособлены. Наконец, именно по ним ударял в первую очередь свирепый красный террор. Впрочем, изрядная часть предпринимателей и чиновников сумела вовремя покинуть Петроград и либо эмигрировать за границу, либо переехать в русские местности, занятые белогвардейцами.

Находились и такие «богатеи», которые умели благополучно договариваться с новыми хозяевами жизни и могли не тревожиться за свою безопасность. Историк Сергей Яров приводит любопытное замечание одного из служащих Центральной комиссии по трудовой повинности в связи с принудительной мобилизацией «паразитических элементов» на работы в Вологде. «Больше всего, – писал красный управленец, – меня возмутило при сборе материалов о посылке мобилизованной буржуазии на Северный фронт, то, что действительные капиталисты и спекулянты среди сосланных абсолютно не были привлечены к повинности. Действительные капиталисты, по всей вероятности, загодя откупились».

Основная тяжесть преследований пала на «жрецов» интеллектуальной сферы – преподавателей, ученых, деятелей культуры. Многие покидали неласковый Петроград, а иные угасали под небом Северной столицы от голода, холода и других невзгод. Социолог Питирим Сорокин (высланный позднее из пределов Советской России и умерший в США в феврале 1968 года) вспоминал, что в разгар Гражданской войны собрания университетского профессорско-преподавательского состава практически не отличались от поминок по умершим коллегам.

Горе от ума

Сам Ленин в записке Максиму Горькому именовал интеллигенцию навозом и отбросами (подлинных выражений мы приводить не рискнем), а красная пресса, повинуясь партийной верхушке, пускалась во все тяжкие, чтобы бросить тень на грамотных людей, у которых нет на руках «кровавых мозолей», а на лице – «соленого пота». В «буржуи» зачастую попадали не за личное имущественное состояние или просто «неверные» политические взгляды, а за внешний вид, чистую, выглаженную одежду, за пенсне, за манеру изъясняться и вежливые привычки. Ученых даже арестовывали в качестве заложников и неделями держали за решеткой.

Страдали в постреволюционные годы и студенты, чье число по сравнению с царскими временами сократилось чуть не в геометрической прогрессии. Многие, бросив казавшуюся теперь бесперспективной учебу, подались в советские учреждения, ушли в армию или вообще покинули хмурый город на Неве. В Университете и институтах оставались по две-три сотни молодых парней, желавших грызть гранит науки. Да это и не удивительно: лекции и семинары проходили в холодные сезоны в нетопленых аудиториях и кабинетах. Осенью 1918-го уцелевшая научная элита решила все-таки достучаться до ума и сердца высокого партийного начальства.

В сентябре на имя народного комиссара просвещения Анатолия Луначарского ушло красноречивое ходатайство руководящих работников Российской академии наук. «В последнее время положение ученых сделалось совершенно невыносимым: эти люди поставлены в наихудшие условия относительно питания, всевозможные случайности берут у них драгоценное время, так как их то арестуют, то привлекают к трудовой повинности, их квартиры несвободны от всевозможных случайных вторжений, их библиотеки – от разгрома и конфискации. В такой атмосфере невозможен умственный производительный труд, в котором нуждается Россия…». Академики просили принять меры, способные спасти науку: «1. Прекращение похода против людей умственного труда и охрана властью их безопасности и свободы, их умственного труда от добавочной трудовой повинности; 2. обезопасение (так в тексте. – Я. Е.) их жилищ и рабочей обстановки от всевозможных случайных вторжений; 3. принятие срочных мер для обеспечения лучшего питания переводом работников умственного труда в высшие категории…».

Наверное, эти и другие жалобы и просьбы помогли большевикам понять, что полная дезорганизация институтов и вообще интеллектуальной деятельности может привести к объективно катастрофическим последствиям. Всемогущее Политбюро стало постепенно менять гнев на милость. 23 декабря 1919-го, уже вслед за разгромом основных сил генерала Деникина, Совнарком принял декрет «Об улучшении положения научных специалистов», которое вводило для этой категории лиц гарантированные продовольственные пайки, улучшало их жилищные условия, освобождало интеллектуальную элиту от несвойственного ей унизительного физического труда. С февраля 1920 года ученым и преподавателям «даровали» особый академический паек, распределением коего на берегах Невы ведала Петроградская комиссия по улучшению быта ученых.

Но даже и после сих «высочайших» указов положение ученых мужей оставалось плачевным. Так, в ноябре 1921-го, когда была победно завершена Гражданская война и в стране разворачивалась новая экономическая политика (нэп), профессура продолжала жаловаться на свои беды и скорби. В одной из официальных бумаг говорилось: «Совет Петроградского Государственного университета, выслушав сообщение правления о финансовом положении Университета, давно уже не имеющего сколько-нибудь достаточного количества денежных знаков…, постановил довести до сведения правительственной власти, что это положение вынуждает Университет приостановить неотложные строительные и ремонтные работы, в том числе ремонт общежитий студентов, которым буквально негде жить, а равно прекратить даже необходимые закупки и объявить всему персоналу и рабочим, что Университет лишен возможности выплачивать жалование и заработную плату. Как учебный, так и технический персонал Университета, не получая содержания с июля и при том состоя доселе на старых ставках, которые далеко не покрывают даже расходы на трамвай, не в силах далее исполнять свои обязанности». Грустная картина! Реальный же подъем жизненного уровня интеллигентных слоев стал происходить лишь в середине 1920-х.


Яков ЕВГЛЕВСКИЙ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Войти с помощью: 
Please enter your comment!
Please enter your name here