Летопись русской революции: так было сто лет назад

Революционные потрясения и разгоревшаяся затем Гражданская война создали множество проблем для всей бескрайней России, но прежде всего для крупных городов и в особенности столичных центров – Петрограда и Москвы, привыкших к изобилию и комфорту. Наибольшую трудность представлял, естественно, продовольственный вопрос, ибо, по справедливому замечанию историка Сергея Ярова, продуктовые дефициты в отличие от топливных и энергетических носили не сезонный, а постоянный характер. Вот почему власти тревожились об этом в первую очередь.

За хлебом – все добро

Следует указать, что перебои с продовольствием появились на берегах Невы еще под занавес самодержавной эпохи, в январе 1917-го, когда из-за сильных снежных заносов на железных дорогах стали задерживаться спешившие в Петроград эшелоны с хлебом и мясом. Именно эти задержки привели к длинным «хвостам» в магазины и лавки, спровоцировав массовые волнения женщин и рабочих, а потом и запасных полков столичного гарнизона, которые вызвали сокрушительную Февральскую революцию.

Свержение монархии и арест царской семьи нисколько не обогатили столы простых граждан. Выдача продуктов по карточкам неуклонно сокращалась, и Временное правительство оказалось бессильно не только перед лицом наступавшего большевизма, но и перед угрозой настоящего продовольственного кризиса. С победой коммунистов осенью 1917-го карточные нормы увеличились, но на короткий срок, а чуть позже начался стремительный «обвал» всех и всяческих продовольственных поставок.

Так, спустя неделю после красного переворота, 31 октября (13 ноября) 1917-го, в Петроград прибыли всего три вагона с продуктами и фуражом, а 1 (14) ноября – шесть вагонов. Между тем для относительно нормального удовлетворения городских потребностей требовалось, чтобы ежедневно на наши вокзалы привозились 28 – 30 вагонов с провизией. Нужно добавить, однако, что советские чиновники не сразу научились организовывать быструю разгрузку железнодорожного транспорта. Бывало, эшелоны, стоявшие у платформ, подолгу не освобождались от груза, из-за чего продукты портились и становились непригодными для употребления. Например, к январю 1918-го (то есть как раз к разгону Учредительного собрания) в окрестностях Петрограда скопилось до 14 тысяч неразгруженных вагонов.

А к лету 1918-го, когда в стране полыхали битвы Гражданской войны, «колыбель Октября», потерявшая свой столичный статус, находилась на грани голодного вымирания. По словам известного впоследствии экономиста Станислава Струмилина, «картофельная шелуха, кофейная гуща и тому подобные «деликатесы» переделываются в лепешки и идут в пищу; рыба – допустим, селедка, вобла и т. п. – перемалывается с головой и костями и вся целиком идет в дело; вообще ни гнилая картошка, ни порченое мясо, ни протухшая колбаса не выбрасываются – все ложится на стол».

По подсчетам Струмилина, работник физического труда должен был получать в среднем (в соответствии с тогдашними условиями и медицинскими представлениями) 3600 калорий в сутки, а минимально – 2700 «единиц». На практике же продукты, выдаваемые по карточкам, обеспечивали накануне Октябрьского переворота 1600 калорий, а к лету 1918-го – 740, то есть 26 – 27 процентов от уровня элементарного жизнеобеспечения. Как говорили знатоки предмета, решающую роль в общепродовольственной выдаче играл хлеб, тогда как распределение иных продуктов постепенно обретало случайный характер. Правда, вместо хлеба нередко давали овес.

Знаменитая поэтесса Зинаида Гиппиус, уехавшая позднее с мужем Дмитрием Мережковским в белую эмиграцию, оставила весьма любопытные дневниковые записи. «К весне 1919 года (времени так называемого комбинированного похода Антанты. – Я. Е.) почти все наши знакомые изменились до неузнаваемости. Опухшим от голода рекомендовалось есть картофель с кожурой, но к весне картофель вообще исчез. Исчезло даже наше лакомство – лепешки из картофельных шкурок. Тогда царила вобла, и, кажется, до смертного часа я не забуду ее пронзительный, тошнотворный запах».

Еще один современник тех грустных событий вспоминал, по данным историка Сергея Ярова, что люди пекли лепешки из жесткой маисовой муки, а когда ее не стало – из кофейной гущи. Варили кисель «из случайно заполученного овса», радовались как деликатесу брюкве. Не прививалась из-за неприятного вкуса замена в кофе и чае сахара сахарином. Искали патоку. Те, у кого были гомеопатические аптечки с медикаментами в сахарных крупинках, опустошали такие аптечки. Однако – из песни слова не выкинешь – городские рынки были полны продовольственных «изысков» и промтоварных изделий – торговые ряды ломились от мяса, рыбы, картофеля, обуви, кусков мыла. Но цены кусались, а зарплата в относительном плане – к уровню благополучного для России предвоенного 1913 года – неуклонно падала. Надо было что-то срочно предпринимать.

Живой смерти не ищет…

Власти действовали как бы по двум направлениям – «натурализировали» заработную плату (выдавали людям вместо части денежных средств продукты) и налаживали сеть общественного питания. Первая общедоступная столовая распахнула двери в буфетном зале Народного дома на Петроградской стороне (бывший Народный дом императора Николая II – позднее Театр имени Ленинского комсомола, а сейчас – «Балтийский дом»). Затем такие же пункты стали расти как грибы по всему городу – под руководством Петроградского комиссариата продовольствия (Петрокомпрода). С начала 1920-го, последнего года Гражданской войны, в Северной столице насчитывалось более семисот коммунальных столовых, рассчитанных на 830 тысяч человек. Такая система спасала горожан от голода, но не исключала, увы, многих сопутствующих технических сложностей.

Зимой некоторые столовые и чайные периодически закрывались из-за нехватки дров и угля, необходимых для приготовления пищи и обогрева посетителей. Не лучшего качества были и продукты, из которых на кухне готовились блюда. Так, баронесса Мария Врангель (мать прославленного белогвардейского полководца), находившаяся в ту пору в Петрограде, рассказывала позднее о своем безотрадном житье-бытье. «Питалась я в общественной столовой с рабочими, курьерами, метельщиками, ела темную бурду с нечищеной гнилой картошкой, сухую, как камень, воблу или селедку, да табачного вида чечевицу или прежуткую пшеничную бурду. Хлеба давали 1 фунт (410 граммов. – Я. Е.) в день – ужасного из опилок, высевок дуранды и только с 15 процентами ржаной муки. Сидя за крашеными черными столами, все ели эту тошнотворную отраву из оловянной чашки оловянными ложками».

А сотрудники бывшего Императорского университета получали у себя в столовой, как указывал маститый социолог Питирим Сорокин (в 1920-х годах высланный из России по решению ГПУ. – Я. Е.), «только горячую воду с плавающими в ней кусочками капусты». Но и это худо-бедно выручало несчастное и обнищавшее петроградское население. Спасали также занятия огородничеством – как в черте самого Петрограда, так и в ближайших пригородах. По распоряжению партийно-советской верхушки были созданы районные огородные комиссии, ведавшие земельным фондом, инвентарем и разнообразными семенами. Участки же выделялись, как свидетельствует Сергей Яров, и для кооперативной, и для индивидуальной обработки – преимущественно рабочим и служащим. К весне 1918-го пользователи получили свыше двух тысяч участков общей площадью 5246 гектаров, или, как тогда выражались, десятин.

С огородниками-старожилами власти подписывали деловые договоры, согласно коим выращенный урожай сдавался по заранее оговоренным ценам в Петроградский комиссариат продовольствия. Конечно, одной огородной продукцией обеспечить горожан было невозможно. Поэтому большевистская элита стала формировать специальные продовольственные отряды. Ведомые красными комиссарами эти вооруженные группы выезжали в сравнительно изобильные районы страны, изымая там зерно и передавая его в государственный фонд. Часть реквизированного хлеба поступала в непосредственное пользование самих продотрядчиков.

В 1918-м в Петрограде и Петроградской губернии было создано 48 продотрядов численностью четыре тысячи человек. Подобные соединения продолжали «посещать» многострадальную деревню в 1919 – 1920 годах. Принудительные заготовки хлеба вызывали резкое сопротивление крестьян, что приводило к стычкам и кровопролитию с обеих сторон. Немалую роль в продовольственном снабжении различных российских центров играли и так называемые мешочники – люди как бы противоположные тоталитарному государству, но крайне нужные для спасения жизни десятков и даже сотен тысяч городских «мещан».

Бывший министр продовольствия Временного правительства Сергей Прокопович, покинувший Советскую Россию уже в 1920-х годах, писал за границей, что мешочники – мужчины и женщины – ездили за продуктами в самые отдаленные местности, порою за две тысячи верст от Москвы и Петрограда. Они, уверен экс-министр-эмигрант, спасли от голода множество простых людей. Вообще мешочники, не забывая самих себя, привозили продукты на продажу – разумеется, по спекулятивным ценам. Но всегда находились потребители, готовые и способные покупать такую недешевую провизию. Статистика утверждает, что эти «путешественники» доставляли в потребляющие губернии (включая и нашу, Петроградскую) столько же – а поначалу и больше – всякой снеди, чем профильные государственные структуры. Но советская власть, желая контролировать все и вся, объявила мешочникам беспощадную войну.

Лиха беда – кафтан, а рубаху и дома сошьют…

В послереволюционный период петроградцы серьезно страдали и от нехватки одежды и обуви. Приезжавших к нам иностранцев поражал до глубины души убогий внешний вид российских обывателей. Одна американская социалистка вспоминала, что, проехав огромное расстояние от Петрограда до Астрахани, она увидела не более ста человек в относительно приличной одежде. «Университетские профессора приходили на встречу с нами, одетые не лучше английских бродяг! У выступавшего знаменитого певца из ботинок торчали пальцы. Женщины знатного происхождения и хорошего воспитания расхаживали по мостовым с ногами, обернутыми войлоком, а иные были без чулок».

Сергей Яров приводит и слова еще одного иноземного визитера: «Бросается в глаза, особенно на Невском, который всегда был заполнен людьми, одетыми по последней моде, общая нехватка новой одежды. Я не видел никого, чье платье имело бы на вид меньше двух лет, за исключением некоторых офицеров и солдат. Петроградские дамы всегда питали особое пристрастие к модной обуви, но именно в обуви ощущался сильнейший недостаток. Я заметил одну молодую женщину в хорошо сохранившемся, по всей очевидности, дорогом меховом пальто, под которым у нее виднелись соломенные туфли с полотняными оборками».

Одна из знакомых писателя Корнея Чуковского рассказывала ему, что в церкви, когда люди вставали на колени, очень любопытно было рассматривать целую коллекцию дыр на подошвах. «Ни одной подошвы без дыры!» Примерно в том же духе писала в дневнике и Зинаида Гиппиус: «Шла дама по Таврическому саду. На правой ноге туфля, на левой – лапоть». Бедный вид петроградских жителей отметил в своей книге «Россия во мгле» всемирно известный английский фантаст Герберт Уэллс, посетивший наш город в октябре 1920 года. В таком положении оказалась бывшая имперская столица России, чьи жители вдохновенно вершили ежедневный труд революционного миросозидания.


Яков ЕВГЛЕВСКИЙ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Войти с помощью: 
Please enter your comment!
Please enter your name here