Летопись русской революции: так было сто лет назад

Когда-то Зигмунд Фрейд объяснял революции сексуальными вспышками человеческой энергии. Думается, здесь все сложнее: вспышки, конечно, вспышками, но едва ли они проистекают только из неудовлетворенных влечений многомиллионных масс. У революций и их духовного отражения в умах и сердцах людей – более полифоничный, более разносторонний и глубокий характер. Там уйма противоречий, конфликтов и острых углов. Пример тому – зигзагообразная, даже затейливая история отношений между советской властью и знаменитым русским писателем Максимом Горьким.

Начальные нестыковки

В первых числах сентября 1918 года советские газеты с радостью оповестили народ: «Казань наша (отбита у белочехов. – Я. Е.), и Горький с нами!» Что же произошло на самом деле и где, в каком идейно-политическом лагере пребывал до сих пор «Буревестник революции»? Через несколько дней после убийства в Петрограде Моисея Урицкого и тяжелого ранения в Москве Владимира Ленина Алексей Максимович во всеуслышание заявил, что непрекращающиеся покушения на жизнь большевистских вождей заставляют его отказаться от оппозиционной Советам борьбы и перейти к тесному сотрудничеству с красными лидерами. У обитателей кремлевских палат словно упал с плеч камень, который давил их в течение добрых одиннадцати месяцев.

Да, на алтарь русской революции Максим Горький положил немало сил и труда. Но все течет, все изменяется. Как размышляет исследователь Петр Романов, за полтора десятилетия, прошедшие с того момента, как «Буревестник» вступил на путь антисамодержавной деятельности, до революционных вспышек 1917 года горьковский романтизм истончал и «оброс» изрядным слоем скептицизма в отношении всех социальных утопий. Особенно расстроили литератора октябрьские штормы и их грустные последствия. Буквально накануне писатель восклицал: «Все настойчивее распространяются слухи, что предстоит выступление большевиков – иными словами, могут быть повторены отвратительные сцены 3 – 5 июля (тогда на улицах Петрограда шли кровопролитные бои между проленински настроенными солдатами и частями, верными Временному правительству. – Я. Е.). Значит, снова грузовые автомобили, тесно набитые людьми с винтовками и револьверами в дрожащих от страха руках, и эти винтовки будут стрелять в стекла магазинов, в людей – куда попало! Будут стрелять только потому, что люди, вооруженные ими, захотят убить свой страх…» Горький не только печатал острые материалы. После Февральской революции он создал леволиберальную газету «Новая жизнь», в которой постоянно появлялись потом антибольшевистские опусы.

Позднее они вошли в публицистический сборник «Несвоевременные мысли» – яркую филиппику против красных «комиссародержавцев». Автор статей утверждал, что, упраздняя прежние сословия и уничтожая привычные для интеллигенции права и свободы, большевистские олимпийцы водворяют в стране равенство во ничтожестве – всеобщую обезличенность и тотальную уравниловку. «Ленин и Троцкий и сопутствующие им, – доказывал бывший певец антимонархического сопротивления, – уже отравились гнилым ядом власти, о чем свидетельствует их позорное отношение к свободе слова, личности и ко всей сумме тех прав, за торжество которых боролась демократия. Слепые фанатики и бессовестные авантюристы сломя голову мчатся якобы по пути социальной революции…»

Само собой, после 1918 года ни в Советской России, ни в образованном позднее Советском Союзе книга эта не печаталась, находясь под строжайшим запретом и будучи попросту неизвестной широким читательским кругам. Кроме того, большевики организовали оголтелую травлю горьковской газеты «Новая жизнь». Предлогом послужило то, что на издание этого «рупора» писатель занял деньги в предпринимательской среде, то есть, восклицали красные, «продался буржуям». В ответ Горький писал, что за 16 лет революционной деятельности через его руки прошли сотни тысяч рублей, которые тратились на нужды социал-демократической партии. Из этих денег, сообщал «Буревестник», его личный заработок исчислялся десятками тысяч, а все остальное черпалось из карманов буржуазии.

Газету «Искра», уточнял литератор, издавали на средства Саввы Морозова, кто, конечно, не в долг давал, а жертвовал «без возврата». Я бы, добавил Алексей Максимович, мог назвать «добрый десяток почтенных людей» («буржуев»), материально помогавших росту социал-демократической партии. Это, по словам Горького, прекрасно знают Ленин и другие старые партийные работники. Для издания же газеты «Новая жизнь» пожертвований нет, а есть лишь заем. Поэтому, парировал литератор, «ваши клеветнические и грязные выходки против «Новой жизни» позорят не ее, а только вас». Могли ли большевики любить такого Горького?

Конфликты и контакты

Писатель утверждал, что Ленин и его соратники вводят в России социализм по методу скандально известного своими уголовными проделками народовольца Сергея Нечаева (кого Федор Достоевский вывел на страницах романа «Бесы» в образе Петра Верховенского) – «на всех парах через болото». Ленинцы, по мнению Горького, убеждены вместе с покойным уже в то время Сергеем Нечаевым, что «правом на бесчестье всего легче русского человека за собой увлечь можно». Поэтому они, сетовал «Буревестник», хладнокровно бесчестят революцию, бесчестят рабочий класс, заставляя его устраивать кровавые бойни, понукая к арестам ни в чем не повинных людей. Рабочий класс, надеялся трибун революции, не может не понять, что Ленин на его шкуре, на его крови производит некий опыт, стремясь довести революционное настроение пролетариата до последней крайности и посмотреть, что из этого выйдет.

В «Несвоевременных мыслях» признавалось, что сам Владимир Ленин – безусловно, человек исключительной силы. На протяжении 25 лет он стоял в первых рядах борцов за торжество социализма и являлся одной из наиболее крупных и ярких фигур международной социал-демократии. Человек талантливый, он обладает всеми свойствами вождя, а также «необходимым для этой роли отсутствием морали и чисто барским, безжалостным отношением к жизни народных масс». Неизбежная трагедия, сокрушался Максим Горький, не смущает Ленина – раба догмы, а равно приспешников – его рабов. «Жизнь во всей его сложности не ведома Ленину, он не знает народной массы, не жил с ней, но по книжкам узнал, чем можно поднять эту массу на дыбы, чем всего легче разъярить ее инстинкты».

Кажется, не коротко, но ясно. Предельно ясно! И вот после этаких откровений Алексей Максимович осенью 1918-го постучал в ворота большевистского стана. Постучал, увидев, что Красная армия неумолимо движется на восток, тесня ряды Чехословацкого корпуса, а победа либеральной демократии отодвигается за горизонт. Как тут не примкнуть к победителю? И писатель стал заниматься делами – естественно, эпистолярного свойства. Поздней осенью 1918-го в Петрограде под эгидой Горького возникло издательство «Всемирная литература», филиал которого был создан и на берегах Москвы-реки.

Московским отделением заведовал поэт Владислав Ходасевич, впоследствии эмигрировавший в Европу и умерший в 1939-м под небом прекрасного Парижа. Ходасевич вспоминал, что на раннем этапе послеоктябрьского становления он, живя в Москве, ежедневно созванивался из своего служебного кабинета по прямому проводу с петроградским правлением. Впрочем, Горький, по словам Ходасевича, мало руководил непосредственной издательской работой. Ее вели близкие ему люди – Александр Тихонов и Зиновий Гржебин.

Розы и тернии

Саму «Всемирную литературу» подчинили Народному комиссариату просвещения (то есть Анатолию Луначарскому), но фактически – до поры до времени – она оставалась автономной. Вся связь издательства с государством состояла в том, что власти оплачивали технические расходы, а сотрудники «Всемирной литературы» числились на советской службе. Когда же весной 1919-го красные вожди учредили Государственное издательство, то все ассигнования на плод горьковских мечтаний пошли не через Наркомпрос, а через Госиздат.

И тут, как вспоминает Владислав Ходасевич, произошел довольно курьезный эпизод. Где-то в октябре 1919-го, в разгар так называемого комбинированного похода Антанты, Ходасевичу позвонил в Москву некто N, сообщивший, что на Петроград наступают войска генерала Юденича, которые, скорее всего, временно займут Северную Пальмиру, после чего откроется финская граница. Нужно воспользоваться удачной оказией для закупки в Финляндии крупной бумажной партии на нужды «Всемирной литературы». Но поскольку на советские деньги никто ничего не продает, следует отправиться в Госиздат и потребовать дензнаки Временного правительства, а затем переслать их в Петроград.

Сумма была значительной, и Ходасевич попросил предоставить ему официальную бумагу за подписью самого Горького. На другой день оригинальный документ пришел в Москву, и Ходасевич поспешил с ним в Госиздат, к заведующему – большевику Вацлаву Воровскому, позднее, весной 1923-го, убитому в Лозанне белогвардейским мстителем. «Когда, – рассказывал мемуарист, – я представил ему горьковскую бумагу, он прочел ее, пощелкал по ней пальцем, покачал головой и сказал, улыбаясь: «Ай, ай, ай! Ай да Алексей Максимович! Так сам и просится в Чрезвычайку!» Потом, обратясь ко мне, прибавил заботливо и серьезно: «Денег им не дадут, а бумажку эту я уничтожу. Если же они будут настаивать на дальнейших хлопотах, то скажите им, что лично вы не хотите впутываться в это дело».

Горьковская бумага, однако, не была уничтожена, а попала в руки секретарю Воровского, и несколько времени спустя, когда уже Юденич откатился от Петрограда, в «Правде» (а может быть, в «Известиях») появилась статья о том, что до сих пор существует в РСФСР частное издательство Гржебина, набивающее себе карманы на заказах советского правительства – в частности, комиссариата по военным делам. Тот же Гржебин ворочает делами «Всемирной литературы», с деньгами которой недавно собирался перебежать к Юденичу, а всем этим махинациям покровительствует Максим Горький. Горький тотчас примчался в Москву с Гржебиным и, кажется, с Василием Десницким. Историю эту ему удалось замять, но с большим трудом и только благодаря вмешательству Ленина. Вообще в Кремле к нему относились подозрительно, а порой и враждебно.

Еще одна неприятность произошла из-за голода в Поволжье. В Кремле испугались, что положение власти может пошатнуться. Начали «привлекать общественность». Интеллигенция сразу потянулась во Всероссийский комитет помощи голодающим, виднейшими деятелями которого стали бывшие министры Временного правительства Сергей Прокопович и Николай Кишкин, а также видная активистка Февральской революции Екатерина Кускова. Кого-то влекла гуманная цель – спасение умирающих простолюдинов. Кто-то же полагал, что можно и нужно идти дальше – подталкивать коммунистов к сотрудничеству с интеллигенцией и вероятному «размагничиванию» партийно-диктаторского режима. Обнадеживали и первые успехи нэпа. Скептических голосов не воспринимали.

Председателем комитета был избран член Политбюро Лев Каменев. Собравшиеся заседали и, как положено просвещенной публике, много и красиво говорили. Когда все вдоволь высказались, а белая эмиграция порадовалась «возрождению общественности», чекисты арестовали сразу весь «синклит» ораторов, не тронув лишь товарища Каменева (с ним советская власть «разобралась» позднее, в другие времена). Стыду и досаде Горького не было предела. Встретив Каменева в кремлевской столовой, он со слезами на глазах произнес: «Вы сделали меня провокатором, такого со мною еще не случалось».

После этих «инцидентов» Горький понял, что нужно воспользоваться советами Ленина и поехать в Европу «полечиться». Правда, есть свидетельства, что Ильич великодушно добавлял: «Не уедете сами – мы вас вышлем!» И в конце 1921-го Горький уехал сначала в Германию (Веймарскую республику), а оттуда в Италию, где уже победила фашистская партия во главе с Бенито Муссолини. В Италии «Буревестник» прожил вплоть до 1928 года, когда красная Москва стала звать его обратно, в Советский Союз…


Яков ЕВГЛЕВСКИЙ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Войти с помощью: 
Please enter your comment!
Please enter your name here