Летопись русской революции: так было сто лет назад

История всевозможных мятежей, революций и гражданских войн полна сцен стрельбы, насилия, террора и, само собой, покушений на жизнь революционных лидеров со стороны бесчисленных врагов новой власти. От Жана-Поля Марата, павшего от кинжала Шарлотты Корде, правнучки знаменитого поэта Пьера Корнеля, до лучшего большевистского оратора Моисея Володарского, сраженного пулей эсера Николая Иванова, тянется багряная нить убийств, взаимных угроз и общественных неврозов. И одним из узелков в этой длинной нити стало покушение на жизнь коммунистического вождя Владимира Ленина 30 августа 1918 года.

С грустью – о грустном

Главная атака на руководителя большевистской партии и основателя Советского государства произошла уже после переезда красного правительства в Москву и резкого усиления на территории страны гражданской усобицы. Выстрелы прогремели во дворе завода Михельсона (позднее – завод имени Владимира Ильича) вслед за тем, как Ленин, выступив перед рабочими, покидал цех. Согласно устоявшейся версии, якобы две отравленные ядом кураре пули выпустила эсеровская террористка Фанни Каплан. Ленин был тяжело ранен, но его организм (понятно, не без помощи врачей) справился в довольно короткие сроки. И вскоре пролетарский вождь выздоровел и вернулся к руководству страной и революцией.

Сегодня, спустя сто лет с тех далеких и грозных событий, уже трудно проверить точность всех утверждений, в том числе и вопрос о том, могла ли в принципе полуслепая Фанни Каплан метиться, стрелять и попасть в вождя Октябрьской революции. Думается, что споры историков на этот счет будут продолжаться еще очень долго. А потому особую ценность обретают свидетельства очевидцев – прежде всего людей, близких к Ленину.

Любопытно звучат строки из позабытых уже мемуаров вдовы Ленина Надежды Крупской, написанных в 1930-х годах. Они настолько интересны и познавательны, что есть смысл привести большой отрывок из этого сочинения.

«30 августа (1918-го. – Я. Е.), – вспоминала верная подруга вождя, – сообщили Ильичу из Питера, что в 10 часов утра убит председатель Петроградской ЧК тов. Урицкий. Вечером Ильич – по мобилизации Московского комитета партии – должен был выступать в Басманном и Замоскворецком районах. В этот день у нас обедал Бухарин и всячески убеждал Ильича не ехать. Ильич смеялся, отмахивался, а потом, чтобы прекратить все разговоры на этот счет, сказал, что, может быть, и не поедет. Мария Ильинична (сестра Ленина. – Я. Е.) была больна и сидела дома. Ленин вошел к ней уже в шапке и пальто, готовый ехать. Она стала просить взять ее с собой. «Ни под каким видом, сиди дома», – ответил он и уехал на митинг, не взяв с собой никакой охраны.

Во 2-м МГУ у нас проходило совещание по народному образованию… Заседание шло к концу, и я собралась ехать домой, взялась подвезти одну знакомую учительницу, жившую в Замоскворечье. Меня ждал кремлевский автомобиль, но шофер был какой-то незнакомый. Он повез нас к Кремлю, я сказала ему, что мы сначала отвезем нашу спутницу; шофер ничего не сказал, но у Кремля остановил машину, открыл дверцу и высадил мою спутницу. Я диву далась, что это он так распоряжается, хотела разворчаться, но мы приблизились к нашему подъезду, во двор ВЦИК, там встретил меня товарищ Гиль – шофер, всегда ездивший с нами. Он стал рассказывать, что возил Ильича на завод Михельсона и там стреляла женщина в Ильича и легко его ранила. Видно было, что он подготавливает меня. Вид у него был расстроенный очень. «Вы скажите только, жив Ильич или нет?» – спросила я. Гиль ответил, что жив, и я заторопилась.

У нас в квартире было много какого-то народу, на вешалке висели какие-то пальто, двери непривычно были открыты настежь. Около вешалки стоял Яков Михайлович Свердлов, и вид у него был какой-то серьезный и решительный. Взглянув на него, я подумала, что все кончено. «Как же теперь будет?» – обронила я. «У нас с Ильичом все сговорено», – ответил он. «Сговорено – значит, кончено!» – вздохнула я. Пройти надо было маленькую комнатушку, но этот путь показался мне целой вечностью.

Я вошла в нашу спальню. Ильичева кровать была выдвинута на середину комнаты, и он лежал на ней бледный, без кровинки в лице. Увидел меня и тихим голосом сказал минуту спустя: «Ты приехала, устала. Поди ляг». Слова были несуразные, глаза говорили совсем другое: «Конец». Я вышла из комнаты, чтобы его не волновать и встала у двери так, чтобы мне его было видно, а ему меня не было видно. Когда была в комнате, я не заметила, кто там находился. Теперь увидела: не то вошел, не то раньше там был – около постели Ильича стоял Анатолий Васильевич Луначарский и смотрел на Ильича испуганными и жалостливыми глазами. Ильич ему сказал: «Ну, чего уж тут смотреть!»

Наша квартира превратилась в какой-то лагерь, хлопотали около больного Вера Михайловна Бонч-Бруевич и Вера Моисеевна Крестинская, обе врачихи. В маленькой комнате около спальни устраивали санитарный пункт, принесли подушки с кислородом, вызвали фельдшеров, появилась вата, банки, какие-то растворы. Наша временная домашняя работница, латышка, вскоре уехавшая в Латвию, перепугалась, ушла в свою комнату и заперлась на ключ. В кухне кто-то разжигал керосинку, в ванне тов. Кизас полоскала окровавленные повязки и полотенца. Глядя на нее, я невольно вспоминала первые ночи Октябрьской революции в Смольном, когда тов. Кизас, не смыкая глаз, сидела целыми ночами над грудой сыпавшихся отовсюду телеграмм, разбирала их.

Наконец, пришли врачи-хирурги: Владимир Николаевич Розанов, Минц и другие. Несомненно, жизнь Ильича была в опасности, он был на волоске от смерти. Когда шофер Гиль вместе с товарищами с завода Михельсона привезли раненого Ильича в Кремль и хотели его внести наверх на руках, Ильич отказался и сам поднялся на третий этаж. Кровь залила ему легкое. Кроме того, врачи опасались, что у него прострелен пищевод, и запретили ему пить. А его мучила жажда. Через некоторое время, после того как уехали врачи и он остался с вызванной к нему из городской больницы сестрой милосердия, он попросил ее уйти и позвать меня.

Когда я вошла, Ильич помолчал немного, потом сказал: «Вот что, принеси-ка мне стакан чаю». – «Ты знаешь ведь, доктора запретили тебе пить». Хитрость не удалась. Ильич закрыл глаза: «Ну, иди». Мария Ильинична хлопотала с докторами, с лекарствами. Я стояла у двери. Раза три ночью ходила в кабинет Ильича на другом конце коридора, где, примостившись на стульях, всю ночь провели Свердлов и другие. Сталин в это время был на фронте.

Ранение Владимира Ильича взволновало не только все партийные организации, но и широчайшие массы рабочих, крестьян, красноармейцев: как-то особенно ярко осознали, чем был для революции Ленин. С волнением следили все за появившимися в газетах бюллетенями о его здоровье. Вечером 30 августа за подписью Свердлова от имени партии было выпущено сообщение о покушении на Ленина. В сообщении говорилось: «На покушения, направленные против его вождей, рабочий класс ответит еще большим сплочением, ответит беспощадным массовым террором против всех врагов революции».

Кто стрелял?

Да, понятно, как обстояло дело с фактической стороны. Но есть и много соображений теоретического, даже умозрительного характера. Ведь кое-что плохо стыковалось по событийной линии – между выстрелами в Ленина и личностью женщины, объявленной носительницей абсолютного зла. Фанни Каплан (Ройдман) воспитывалась в жившей на Волыни большой семье, где помимо нее росли еще четыре брата и три сестры. Глава этой фамилии был набожным и вполне лояльным царскому правительству человеком, который никак не предполагал, что родившаяся в 1890 году дочь пойдет революционно-ниспровергательским путем и станет террористкой.

Когда семья, по традиции тех лет, эмигрировала в Америку, Фанни предпочла заокеанским берегам привычные российские просторы. Избрав профессию белошвейки и призвание революционерки, эмоциональная молодая особа подалась в анархистские кружки. Там ее нагружали различными «заданиями» – от перевозки из города в город подпольной литературы до транспортировки бомб и других взрывчатых материалов. На этом деле юную активистку изловили киевские жандармы. От виселицы, к которой ее приговорил в декабре 1906-го военно-полевой суд, бедолагу спасло только несовершеннолетие: веревочную петлю заменили бессрочной каторгой.

Со временем бойкую девицу перевели в далекую Сибирь, в Нерчинский горный округ за Байкалом – в знаменитую Акатуйскую каторжную тюрьму. Здесь Фанни Каплан познакомилась с красой и гордостью эсеровского движения – Марией Александровной Спиридоновой. И будущая краткосрочная попутчица Ленина перевела в свою партийную веру будущую «охотницу» за красным вождем: под влиянием Марии Фанни покинула ряды анархистов и примкнула к социалистам-революционерам – сиречь эсерам.

В забытых богом медвежьих углах России молодая узница (часто пользовавшаяся псевдонимом Дора) начала понемногу слепнуть. Недуг прогрессировал, и Фанни-Дора даже помышляла о самоубийстве. Но не пошла на сей шаг. Да и обстановка способствовала некоторому всплеску оптимистических надежд: высочайший манифест, изданный в феврале 1913-го по случаю 300-летия династии Романовых, сократил тюремный срок всех осужденных, которые проходили по той же, что и Каплан, статье, на двадцать лет. А спустя еще четыре года, уже после Февральской революции, министр юстиции Временного правительства Александр Керенский распорядился немедленно освободить всех «страдальцев царского режима».

Из Сибири Фанни перебралась в Москву, где квартировала на Большой Садовой улице в небезызвестном доме № 10, который литературная и окололитературная публика именует сегодня Булгаковским. Однако и в Первопрестольной состояние здоровья не улучшалось. Глаза различали предметы лишь вблизи, да и то, если они были крупными. Пришлось поехать в Крым – там можно было слегка подлечиться. Правда, из Америки подоспело соблазнительное письмо: родственники вновь звали Фанни в Западное полушарие и обещали всяческую поддержку. Но нет! Бунтарка твердо решила остаться в России и продолжать – на свой лад! – великое революционное дело.

В Феодосийском доме политкаторжан жили и улучшали самочувствие около сорока «борцов с самодержавным деспотизмом». По слухам, Фанни здесь полегчало: она поправилась и даже пополнела. Отсюда поехала в Харьков – в глазную клинику окулиста-кудесника Леонарда Гиршмана, который славился тем, что исцелял тяжелые недуги, а заодно бесплатно врачевал бедноту. У Каплан же, отказавшейся от финансовой помощи своей американской родни, лишних денег, понятно, не водилось. Тем не менее харьковские медики засучили рукава, и зрение лихой каторжанки улучшилось многократно. Теперь она вознамерилась посетить Москву и встретиться с Марией Спиридоновой. В душе пламенной эсерки горела священная ненависть к «большевистским насильникам», топтавшим демократические свободы и подавлявшим истинных народных заступников…

Выводы – близкие и дальние

Последние полтора месяца своей бурной жизни Фанни Каплан провела, словно невидимка, – никем не замеченная и не остановленная. Чем она занималась и встречалась ли с единомышленниками – загадка. Известно и очевидно одно: 30 августа 1918 года сие привидение появилось во дворе московского завода Михельсона, куда шофер Степан Гиль привез на митинг Владимира Ильича Ленина. И тут встают неотвязные вопросы…

Зачем эсеровское руководство поручило столь ответственное дело женщине, недавно перенесшей сложную операцию на глазах? Конечно, зрение улучшилось, но могло в любой момент подвести террористку. Из четырех пуль две пролетели мимо, а две попали «в цель». Разумно ли было посылать Каплан, а не какого-нибудь другого эсеровского ветерана, поднаторевшего еще в царское время в стрельбе по живым мишеням? На допросах Фанни держалась нестандартно, давая ответы, ставившие следователей в тупик. Началось с того, что нашли два браунинга, из которых-де производились выстрелы в вождя. Один лежал в сумочке у Фанни, а второй, найденный на заводском дворе, принесли в ЧК рабочие спустя несколько дней после покушения. Более того, отыскали даже «дополнительную» пострадавшую – некую мастерицу, стоявшую возле Ленина в минуту стрельбы и тоже раненную пулей. Вот только чьей? Да и с калибром вышла какая-то путаница.

Точно сказать нельзя, ибо арестованный вместе с Каплан левый эсер Александр Протопопов был на следующий день расстрелян без обременительных допросов. А речи Фанни были смутными. Какое-то мыло, купленное в Харькове… Эффектная шаль Марии Спиридоновой… Броская женщина… Стреляла ли Каплан в Ленина? Да, по убеждению… Откуда приехала? С юга… В Москве ни с кем не связана… «Кто дал револьвер? Не скажу…» «Кто подкинул денег на дорогу? Говорить не стану…» «Где взяла билет до Москвы? Не помню…» «Что за профсоюзная карточка в кармане? Где-то случайно нашла…» И так далее в том же духе.

Само собой, террористка была приговорена к смертной казни. 3 сентября 1918 года комендант Кремля Павел Мальков собственноручно застрелил Каплан в затылок возле кремлевского гаража. Тело ее облили бензином и сожгли в металлической бочке. На расстреле присутствовал легендарный пролетарский «бард» Демьян Бедный. Сказки о помиловании Фанни Каплан по личной воле человеколюбивого Ленина, распускавшиеся коммунистами на пике хрущевской оттепели («чтобы она увидела, ради чего боролся наш любимый вождь»), не подтвердились. Спору нет, августовское ранение подорвало здоровье Ильича, ускорив его смерть в январе 1924 года и раскочегарив ожесточенную внутрипартийную борьбу, в ходе которой ситуацию постепенно оседлал Иосиф Сталин.


Яков ЕВГЛЕВСКИЙ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Войти с помощью: 
Please enter your comment!
Please enter your name here