Летопись русской революции: так было сто лет назад

Весна и лето 1918 года были наполнены драматическими событиями, связанными с укреплением новой, необычной для того времени власти – административно-политического режима, основанного на монопольной диктатуре левореволюционной партии большевиков-коммунистов. «Закладка» такого уклада не могла проходить без борьбы и противодействия всех оппозиционных сил.

А табачок врозь…

Конфликт – болезнь роста! – носил не только внесистемный характер, вытекавший из схваток октябрьских победителей с их всегдашними недругами-кадетами, эсерами, меньшевиками, монархистами, правыми радикалами, офицерами. Иногда борьба обретала и внутрисистемное наполнение – как, скажем, спор Ленина с левыми коммунистами внутри РКП (б) или стычка большевиков с их управленческими попутчиками в лице левых эсеров. Позднее, уже в 1920-х годах, после Гражданской войны, распря целиком передвинулась во внутрипартийную сферу – в рамки подавления оппозиционных уклонов: сначала как бой между сталинским ЦК и троцкистско-зиновьевскими «отщепенцами», а затем между сталинцами и прокулацкой – бухаринско-рыковской группировкой.

Впрочем, в 1918-м до этого было еще далеко. И в июле того горячего года разгорелась «битва в пути» двух, как тогда выражались, советских партий – большевиков и левых эсеров. Двух структур, сражавшихся плечом к плечу на баррикадах Октябрьского переворота, входивших вместе в советское правительство, в советы разных уровней и во Всероссийскую чрезвычайную комиссию (ВЧК). Но к лету 1918-го между былыми политическими союзниками пролегла глубокая трещина…

Что же произошло и почему разгорелся мятеж левых эсеров под руководством весьма радикальной особы Марии Спиридоновой, которую кадетская пресса иронически именовала «Марусей с матросами»? Забегая вперед, добавим, что «Маруся» прожила в Советской России, а потом и в Советском Союзе долгую и беспокойную жизнь: бунтарку в юбке неоднократно арестовывали и держали в тюрьмах, а последнюю точку поставили в сентябре грозного сорок первого. Вместе с группой политзаключенных Орловского централа ее расстрелял отряд НКВД за несколько часов до сдачи Орла подходившим частям вермахта. Но в июльские дни 1918-го об этом не знал, да и не мог знать никто.

А причины левоэсеровского «возмущения» были серьезными. Сама кучка левых социалистов-революционеров (эсеров) стала выделяться как радикальное политическое крыло из партии эсеров в период Первой мировой войны и окончательно оформилась как самостоятельная партия к поздней осени 1917-го. То есть в рядах эсеров произошло разделение, очень похожее на раскол среди социал-демократов в 1903 году, когда на базе РСДРП появились два фактически автономных течения – большевики и меньшевики. Лидерами левых эсеров, помимо Марии Спиридоновой, были Борис Камков, Марк Натансон, Андрей Колегаев.

В октябре 1917-го активисты только что возникшей партии вошли в созданный при Петросовете Военно-революционный комитет во главе с большевиком Николаем Подвойским и приняли участие в свержении Временного правительства. На 2-м Всероссийском съезде Советов, в ходе которого Ленин провозгласил советскую власть, левые эсеры пополнили собою ВЦИК (Всероссийский Центральный исполнительный комитет) – если можно так выразиться, новорежимный «парламент».

Тут же вспыхнули противоречия между вождями обеих советских партий. Спиридоновцы не захотели войти в правительство – Совет народных комиссаров под началом Владимира Ленина. Они мотивировали свой отрицательный настрой тем, что нужно во имя спасения революции создать «однородный социалистический кабинет» из представителей всех без изъятия левых партий. На такой шаг, разумеется, большевики не согласились, и в конце 1917-го левые эсеры решили не искушать судьбу и «поделили» Совнарком на двоих с коммунистами.

Из песни слова не выкинешь: левые эсеры работали на благо Красной армии, ВЧК, поднимали многие местные органы власти. При этом, однако, сохранялись существенные разногласия по различным политико-экономическим вопросам, особенно крестьянскому. Это до поры до времени не мешало сотрудничеству левых эсеров с большевиками. Они вместе разогнали Учредительное собрание, сообща громили своих конкурентов-кадетов, меньшевиков, правых и центристских эсеров. В апреле 1918-го они плечом к плечу разгромили анархистские организации. Обе партии солидаризировались в отпоре чехословацким легионерам. Но вскоре левые эсеры сбросили свои театральные маски.

Нарастание противоречий

«Дружба», если она и была, зашаталась еще в марте 1918-го, после подписания Брестского мирного договора с кайзеровской Германией. Сторонники Марии Спиридоновой, крайне недовольные «похабным миром» с Вильгельмом II, отказались от своих портфелей в Совнаркоме. А член советской делегации на переговорах в Брест-Литовске (и одновременно член ЦК левых эсеров) Сергей Мстиславский выдвинул лозунг «Не война – так восстание!», призвав простой народ биться, невзирая ни на какой договор с Берлином и Веной, против германо-австрийских захватчиков.

Очередной конфликт разгорелся в мае, когда ВЦИК принял декрет, подтверждавший государственную хлебную монополию и дававший толчок к комплектованию в городах рабочих продотрядов для принудительного сбора хлеба у деревенских мужиков. Левые эсеры негативно восприняли идею и практику продразверстки, поскольку их социальной базой были преимущественно зажиточные и средние слои крестьянства, весьма страдавшие от продовольственной диктатуры ленинского окружения, набранного из вчерашних подпольщиков. Разрыв стал принципиально неизбежным, когда ориентированные на большевиков комбеды (комитеты бедноты) стали усиленно вытеснять левоэсеровских депутатов из терявших позиции сельских Советов.

На Третьем съезде своей партии, который состоялся в первых числах июля, спиридоновцы приняли резолюцию, осудившую стратегические установки и тактический курс большевиков. Съезд раскритиковал чрезмерную политическую централизацию, прямиком ведшую к жесткой диктатуре, а также широкое использование продотрядов, каковые действовали без ведома и контроля местных Советов, и неоправданную ставку на комитеты бедноты. Резолюция констатировала, что большевистская линия ведет к «гибельному фронту города и деревни». Левые эсеры постановили, кроме того, отменить Брестский мирный договор как противоречащий интересам русской и мировой революции. Конкретные действия в этом направлении были поручены ЦК партии.

Те же лозунги прозвучали 5 июля на Пятом съезде Советов, на котором большевики намечали утвердить первую советскую конституцию. Мария Спиридонова кричала с трибуны, что большевики – предатели революции, ничем не отличающиеся от буржуазных министров Керенского. Обстановка накалилась добела. Шла ожесточенная словесная перепалка между теми, кто гордо именовал себя знаменосцами русской революционной демократии. Большевики заявляли, что эсеры – провокаторы, желающие столкнуть друг с другом Россию и Германию, погубив тем самым молодую, неокрепшую советскую власть и затоптав костер мировой социалистической революции. А левые эсеры предлагали немедленно вынести Совнаркому вотум недоверия, денонсировать Брест-Литовский мирный договор и объявить революционную войну кайзеровской империи. Найти компромисс и как-то утихомирить страсти уже не представлялось возможным. Дело шло к «рукопашной».

Конец – делу венец

Мятеж начался внезапно, но вполне предсказуемо. Утром 6 июля 1918-го левоэсеровские активисты Яков Блюмкин и Николай Андреев, изготовив поддельные документы от ВЧК, явились в германское посольство в Денежном переулке. Около трех часов дня их принял сам посол – граф Вильгельм фон Мирбах. В разгар беседы Андреев выстрелил в посла из пистолета и убил его. Расчет был прост: спровоцировать войну Советской России с кайзеровским Вторым рейхом, придав «брани» архиреволюционный характер. Оба террориста, выскочив из посольства, сели в приготовленный заранее автомобиль и скрылись в штабе одного из чекистских отрядов. Штаб помещался в Трехсвятительском переулке, то есть в самом центре Москвы.

Туда уже приехали вожди левых эсеров – Спиридонова, Камков, Саблин, Карелин, Прошьян. Туда, впрочем, нагрянул и председатель ВЧК Феликс Дзержинский, потребовавший от имени Совнаркома выдать убийц высокопоставленного немецкого дипломата. Не тут-то было! Обер-чекиста немедленно задержали, а чуть позже взяли в заложники 27 большевистских чиновников, включая крупного чекистского оперативника Яна Лациса, председателя Моссовета Петра Смидовича и многих других.

В ночь на 7 июля повстанцы, действуя по большевистским методикам, заняли Центральный телеграф и стали рассылать во все концы бескрайней России антиленинские воззвания, объявлявшие большевиков агентами германского империализма. Вместе с тем эсеры, умевшие хорошо стрелять и бросать бомбы, краснобайно говорить, не обладали присущими большевикам качествами – лукавой политической сметкой, иезуитским организаторским искусством и железной дисциплиной. Они не арестовали правительство и враждебных себе делегатов советского съезда, как это сделали Ленин и Троцкий с «временными» министрами. И это несмотря на то, что левых эсеров в тот момент поддерживали боеспособные части столичного гарнизона. У большевиков оставались только латышские стрелки.

Ленин и его сподвижники (глава Высшей военной инспекции Николай Подвойский и командир Латышской стрелковой дивизии Иоаким Вацетис) быстро сориентировались в обстановке и стали принимать радикальнейшие меры для борьбы со своими противниками. Была проведена мобилизация рабочих на заводах и фабриках. Рано утром 7 июля латыши и пролетарии двинулись на мятежников. В течение нескольких часов ситуация была полностью взята под контроль. Левоэсеровских делегатов советского съезда арестовали и развезли по тюрьмам, а некоторых сопротивлявшихся расстреляли на месте. 11 июля левоэсеровская партия была объявлена вне закона.

Саму Марию Спиридонову приговорили к году тюремного заключения, но вскоре, учтя ее «особые заслуги перед революцией», амнистировали и освободили. До следующего раза!

Убийцы графа Мирбаха – Андреев и Блюмкин – тоже отделались легким испугом. Блюмкин вообще стал позднее ближайшим сотрудником Дзержинского и Троцкого. А товарищ Ленин назвал левых эсеров «безголовыми интеллигентами-истериками», что, впрочем, не слишком расходилось с действительной картиной. Восторжествовала старая поэтическая формула шотландского поэта Роберта Бернса: «Мятеж не может кончиться удачей – в противном случае его зовут иначе…»


Яков ЕВГЛЕВСКИЙ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Войти с помощью: 
Please enter your comment!
Please enter your name here