В БДТ прошла предпремьера спектакля Константина Богомолова по пьесе Виктора Гусева

Не успел Андрей Могучий завершить трилогию по «Трем толстякам», которые ставились в БДТ еще в 1930 году, как театр вновь тряхнул своей репертуарной стариной: состоялся предпремьерный показ спектакля «Слава» Константина Богомолова по стихотворной пьесе, шедшей на этой сцене в 1930-е.

Имя поэта и драматурга Виктора Гусева вряд ли что-то скажет современной публике, но уж о фильме «Свинарка и пастух» по его сценарию знают все. Если произведение Олеши – литература высокой пробы, то уровень драматургии Гусева можно оценить хотя бы по самому началу пьесы. Герои, военный инженер Василий Мотыльков и его возлюбленная, летчица Елена Медведева, перебрасываются репликами: «Уф, я устала! – Прошу вас, посидите, товарищ будущая жена. Скамья. Природа. Громкоговоритель. Значит – гарантирована тишина». Настолько это плоско, что чем дальше движешься по пьесе, тем более сомневаешься, что автор серьезен. Стилистическая неровность и интонационная неоднозначность текста оказались для режиссера решающими.

Упомянутый громкоговоритель сообщает, что лавина разрушила горный аул, люди в опасности. Мотыльков и его коллега Маяк понимают, что кого-то из них начальник Очерет отправит на опасное задание – взорвать лавину. И проясняются разные позиции: Маяк рвется в бой, мечты об успехе и славе застят его глаза, однако на задание отправлен Мотыльков, лишенный внешнего геройства.

Все недолгое и скучное первое действие (антракт возникает непривычно быстро) проходит в одних «условиях игры»: артисты произносят текст под сурдинку, бормоча себе под нос, хотя невидимые микрофоны позволяют зрителям расслышать слово. Нарочитые бесцветность и усталость исполнения выглядят осознанным приемом – в пику оптимистическому тону пьесы и ее героико-романтической экзальтированности. Если у Гусева Мотылькову и Маяку нет 30 лет, в спектакле их играют 60-летние Валерий Дегтярь и Анатолий Петров, что усиливает ироническое отношение режиссера к происходящему.

Сценография неизменного соратника Богомолова Ларисы Ломакиной – павильон, голая стена которого служит плоскостью для видеопроекций, которые суть снятые с двух камер актерские лица. Крупные планы выразительны, возникает иллюзия сложной внутренней жизни, ходульные масочные персонажи словно психологизируются.

Постепенно восприятие звучащего текста меняется. Во втором действии автор переносит зрителей в горы, где Мотыльков, справившись с заданием, умирает от потери крови. И когда профессор хирург Черных – у Богомолова ставший женщиной, поскольку роль играет Елена Попова, – восхищенный Мотыльковым, в финале своей речи решает отдать свою кровь для переливания герою, актриса берет торжественную ноту, грань между иронией и серьезностью размывается. Схожий эффект и в случае с Дмитрием Воробьевым, играющим пожилого артиста. Воробьев предельно серьезно произносит монолог, обличающий «левый» театр и заряженный тоской по театру дорежиссерскому, исполненному подлинного актерского чувства. Сам Богомолов, конечно, вряд ли разделяет позицию этого персонажа, но Воробьев читает искренне – и от этого смешно, возрастает ощущение абсурда. И уже, конечно, на стороне своей героини – матери Мотылькова, – нисколько не издеваясь над ее чувствами, стоит Нина Усатова, в устах которой жутко пафосное воззвание «старой рабочей матери» своим сынам звучит на удивление проникновенно. Зал взрывается аплодисментами.

Ставя нетленную классику – Достоевского или Уайльда, – режиссер позволял себе радикальные игры, переписывал автора, дополняя его «отсебятиной». В случае с Гусевым Богомолов ведет себя как режиссер из противоположного себе лагеря: литературоцентрист, желающий быть верным автору. Движется строго по пьесе, не допуская явных вторжений в текст. И вот эта подчеркнутая бережность и серьезность в отношении архаичной пьесы, которую сегодня невозможно воспринимать «на голубом глазу», и начинает казаться радикальным решением.

Неизжитое, травматичное, аукающееся в настоящем времени советское прошлое – один из ключевых для режиссуры Богомолова мотивов. И было изначально понятно, что пьеса 1935 года станет предметом жесткой иронии. Чем более всерьез исполняется, тем ироничнее звучит: на этом и держится спектакль, при этом режиссер не отказывает героям в их правоте и даже обаянии. Другое дело, что режиссерская тактика считывается довольно скоро, ее явно не хватает на два с половиной часа, сколько идет спектакль. Актерские возможности использованы весьма скромно.

У Гусева благополучный финал. Мотыльков выжил, вернулся домой, помирился со своей возлюбленной-летчицей, получил свою нечаянную славу. Все семейство с друзьями садится за стол, чтобы отметить радостное событие… И тут появляется персонаж, объявляющий, что правительство просит семью Мотыльковых в Кремль – «на дружескую беседу». Упс. Из наших-то дней все смотрится и слышится иначе – скажем, что машины ждут внизу. Спектакль резонирует со стремлением современного театра разрушить советские мифы, увидеть в ином свете романтику и чаяния той эпохи. Но даже в сравнении с александринским спектаклем «Чук и Гек», где «сказка» Гайдара смонтирована со свидетельствами сталинских репрессий, или с «Молодой гвардией» в «Мастерской», где совмещены разные режиссерские языки, «Слава» кажется плоской и однообразной. И в конечном счете к режиссеру один вопрос: а зачем?


Геннадий ДОРОШЕВ, фото пресс-службы БДТ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Войти с помощью: 
Please enter your comment!
Please enter your name here