Режиссер Михаил Патласов по-своему раскрыл историю Чука и Гека

Спектакль «Чук и Гек», поставленный на Новой сцене Александринки режиссером Михаилом Патласовым, стал лауреатом главной театральной премии «Золотая маска» в номинации «Спектакль малой формы». Патласов обратился к известному рассказу Аркадия Гайдара, нагрузив оптимистическую историю о том, как два брата со своей мамой едут к папе на северную научную станцию встречать Новый год, документальными свидетельствами о времени репрессий. Мало кто задумывался о том, что в рассказе Гайдара, относящемся к 1937 году, папа мальчиков вряд ли работал на северной станции, а сидел он, скорее всего, в лагере.

Мы расспросили Михаила ПАТЛАСОВА, почему он взялся за эту тему.

– В спектакле много исповедальных моментов, он будет и дальше нарастать новыми историями?
– Форма спектакля останется та же. Однако процесс идет у самих артистов, и они хотят высказаться о своих родных и близких, практически у всех находятся истории о репрессированных. Мы обязательно используем документы, свидетельства. Я по первому образованию юрист, следователь, и для меня точность, документальность необычайно важны.

– Что стало отправной точкой?
– Все началось с артиста, который позвонил ночью и сказал, что надо делать спектакль, связанный с 37-м годом. Я спросил: «Ну как это может сочетаться – я и 37-й год?» Он ответил: «Это важно, потому что я не могу из-за этого жить в своей квартире». Рассказ артиста на следующий день был вполне логичен: когда-то его семья забрала квартиру родственницы, которая пошла по этапу в 37-м. И когда женщину освободили, жилье ей так и не вернули. Мой коллега внутренне никак не мог перебороть ту давнюю историю, хотя не был ни в чем повинен: жилье ему досталось в наследство. Я понял, что нужно поднимать эту тему. С временем репрессий, этапов, арестов связаны все в нашей стране.

– В спектакле актер Валерий Степанов как бы рассказывает историю от лица своего деда, который был сталинистом…
– Я еще в «Антителах» (спектакль Михаила Патласова, тоже получивший «Золотую маску». – Прим. ред.) начал эту историю. Когда у артиста есть похожая проблематика, то он не играет ее, а существует в некой внутренней терапии, проговаривая каждый раз свои проблемы. Так строится психология. Я думал, что-то стыдное люди прячут, но, пообщавшись с психологами, понял: нет, это контролируемая история. Так что получается на сцене? Как по Станиславскому, включается третье «я» – оно наблюдает и не дает человеку сорваться в какое-то эмоционирование. Это своего рода психодрама.

– У вас лично были какие-то истории в семье?
– У меня был раскулачен прадед. Ему сказали: либо едешь на Север, либо все отдаешь. Он отдал все свое хозяйство. Я помню в детстве эту мантру: «Нам должны вернуть то, что забрали, это поле было наше…» Я вот   теперь не хочу никакой недвижимости, не хочу однажды все потерять.

– Гайдар оказался многослойным?
– Я думаю, Гайдар был человеком искренним, он верил в то, что делал. И мучился. В четырнадцать лет Гайдар приводил приказы о расстреле в исполнение. А в шестнадцать был командиром в отрядах ЧОНа (части особого назначения. – Прим. ред.). Он совершал какие-то поступки, порывистые, эмоциональные, за что был исключен из партии. Почему он писал детские рассказы? Психологически объяснимо: он пытался не фокусироваться на том страшном, в чем проходила его юность, уходил от этих воспоминаний. Но они его догоняли всю жизнь. В спектакле мы прочли свидетельские показания, а вот эту внутреннюю линию Гайдара не стали проявлять до конца – не имеем такого права. Хотя в конце звучат записи из его дневников. Там много боли.

– Бытует мнение, что не следует каяться за грехи предков, не надо ворошить историю, а просто перешагнуть и жить дальше…
– В Библии говорится о грехе до седьмого колена. Под грехом я подразумеваю травму, которая не дает развиваться дальше. Нам нужно осознать эти грехи, во что они выросли. К покаянию, как и к исповеди, необходимо подойти. А исповедь предполагает психологический труд по осознанию своих грехов.

– В театре это возможно?
– Кстати, гораздо успешнее, чем в реальной жизни. Пожилая актриса мне сказала недавно: «Почему мы работаем в театре? Денег же здесь нет. Мы понимаем, на что себя обрекаем. Но у нас есть возможность переписывать свои архетипы». Вот! Вот что дает свободу – когда ты сопереживаешь кому-то, когда ты способен меняться, наполняться, освобождаться от наслоений грубых и разрушающих.

– После «Чука и Гека» вы опять возьметесь за социальный проект?
– Я бы хотел сделать что-то для подростков, про сложные отношения со своей девушкой, но появилась другая тема – неизвестные письма царской семьи, написанныe незадолго до расстрела. Они еще даже не расшифрованы. Письма были распроданы c аукциона, по одному, причем ничто не попало в Россию. Их уже никогда не собрать вместе. Но у меня хранятся фотографии этих писем, и это потрясающее обретение. Видно, как уменьшались размеры листков и почерк становился мельче, убористей… Я опять стал копаться в документах, свидетельских показаниях людей, которые отказались убивать Романовых. А потом были эти двадцать минут расстрела, когда девушек пришлось добивать штыками, пули застревали в корсетах… Это так затронуло меня, тем более что я родом из тех мест. Я деревенский житель. Программа моя заложена там. Мама с папой, триста человек во всей деревне, и всех знаешь. Два раза в год езжу туда, подпитываюсь.

…Поваренок выжил в доме Ипатьевых. Хочу организовать экспедицию и порасспрашивать людей, кто что помнит.


Елена ДОБРЯКОВА, фото Натальи ЧАЙКИ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Войти с помощью: 
Please enter your comment!
Please enter your name here