Советская эпоха для пьесы – далеко не идеально скроенный костюм

Первый театральный фестиваль «Школа. Студия. Мастерская» завершился премьерой этого года – воронежской «Грозой» Михаила Бычкова, режиссера, хорошо знакомого петербуржцам. Среди его здешних постановок – «Трамвай «Желание» в «Приюте комедианта» и, между прочим, «Гроза» в ТЮЗе с Марией Голубкиной в роли Катерины.

«Гроза» нынче переживает расцвет: ее ставят, о ней спорят, ее почитают за образец русской ментальности. Анд­рей Могучий устремился к архетипическим глубинам пьесы, увидев ее как преданья старины глубокой, а Бычков, напротив, перенес действие с момента написания драмы (1859) на сто лет вперед. В тюзовском варианте Бычков ставил Островского через Платонова, герои жили в молодой советской стране (1920 – 1930-е); здесь же, судя по сценографии Эмиля Капелюша и костюмам Юрия Сучкова, на дворе «оттепель». То есть не так уж плохо, но время остановилось в этом провинциальном советском городке.

В начале спектакля калиновцы вышагивают в ряд на первомайской демонстрации. Шарики, флажки, гвоздики. А видали ль вы, как Кабаниха, Дикой и другие, не столь «значительные лица в городе», едут в трамвайчике на работу – или с работы домой? С авоськами, в беретиках, с «беломорками». Мы – да, теперь видали. Трамвайный вагончик в разрезе поворачивается к зрителям то внешней, то внутренней стороной; и ночами парни и девушки, шныряющие голышом, забираются туда и предаются утехам, такой советский экстрим. Есть в этом пейзаже и котельные башни, и на лесенке одной из них у Катерины с Борисом и случается «то самое». Их страсть возвышенная, оторванная от земли, говорит нам режиссер. Есть в спектакле и другие «обозначательные» моменты, особенно это касается массовых сцен, когда молодые артисты, изображая калиновцев, появляются в балахонах и масках. Как тени языческой Руси, мерцающей у Островского, участники древних игрищ; но язы­чество обозначено визуально, а не ощущается энергетически.

Советская эпоха для пьесы – далеко не идеально скроенный костюм, особенно когда режиссер оставляет такие сцены, как проводы Тихона. Кабаниха велит Катерине бросаться мужу в ноги, что та, советская «мужняя жена», исполняет. Эти анахронизмы смотрятся чужеродно, но они сознательны: чтобы оставался зазор между пьесой и той реальностью, в которой она оказывается. Тем более что «Гроза» возникает здесь в кинематографической реальности (титры, полупрозрачный занавес-экран, проекции, визуализирующие внутреннюю жизнь Катерины), а у советского кино с действительностью зазор ой как был велик. Эта «Гроза», лишенная телесности, чурающаяся «жизни как она есть», – своего рода советская сказка на экране, пусть и с несчастливым концом.

С переносом действия связан один большой вопрос к спектаклю. Бог, у Островского будто заменивший рок, в противостояние с которым вступали герои древней трагедии, – в пьесе реальная сила. К ней мысленно апеллирует Катерина, вне этого не понять ее метаний, ее прилюдного покаяния и самоубийства. А если эпоха этой «Грозы» атеистична? Вместо христианского бога – партийная нравственность, идеология страны, где «секса нет» и прочее «облико морале». Но почему Катерина бросилась в Волгу? Ведь актриса Татьяна Бабенкова тайную христианку из советского времени не играет, как не играет и сущностной любви к мужу – той, что выше плотской страсти. Перенеся действие на иную почву, режиссер исключил религиозную мистику, «заземлил» мотивы героини. Музыкой, звучащей то насмешливо, то мажорно, гасятся всякие вспышки экзальтации. Лишившись трагедийного измерения, «Гроза» выглядит мелодрамой, и в этом, собственно, нет ничего плохого.

Спектакль привлекает не режиссерским «концептом», но актерскими индивидуальностями и точным назначением на роли. Зритель любуется Катериной, этакой Одри Хепберн в косынке, воспринимая героиню в визуальных параметрах. Борис – Павел Ильин, одетый как сынок обеспеченных родителей, рядом с ней выглядит героем-любовником западных мелодрам. Можно долго говорить об актерских работах, они хороши. Это и полная здорового эротизма, «насквозь рыжая» Варвара – Яна Кузина. И Тихон, которого играет очень талантливый артист бычковской труппы Михаил Гостев. Во внешности этого Тихона – что-то от молодого Каравайчука: кепарик, гороховая рубаха, слегка уловимая надмирная андрогинность. Плоть от плоти Калинова, переживающего отсутствие сильного мужского начала, – последствие войны?

И конечно, Кабаниха – Тамара Цыганова (недавнее прекрасное при­обретение воронежской труппы), напоминающая не только нынешних «дам власти», но и героиню Инны Чуриковой в фильме «Прошу слова» – руководительницу Златограда, одержимую проектом будущего моста. Наставляя Тихона, эта сухая, вышколенная Кабаниха надевает очки и что-то пишет, облокотившись о кафедру, как учительница. Не бросься Катерина в Волгу – с годами превратилась бы в свекровь. Обе «вертикальные», с волосами, поднятыми в кичку, они срифмованы; и даже на словах «Отчего люди не летают…» Катерина тоже подходит к кафедре. Да, опасность «окабанихиться» велика.

Так бы и жила Катерина, так бы и кружила с прочими калиновцами в «заблудившемся трамвае». Но спектакль заканчивается переходом из живого плана в черно-белую кинопроекцию: трамвайчик уезжает куда-то вдаль, знаменуя, что Катерина вырвалась отсюда. Не в рай, конечно. А в реальность искусства. Вот Остров­ский был вдохновлен живым примером – писал Катерину со своей возлюбленной Никулиной-Косицкой, но и памятуя о тех безвестных «катеринах», что сгинули в российской глуши. И теперь мы знаем об их горьком опыте, пусть и опосредованно.


Евгений АВРАМЕНКО

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Войти с помощью: 
Please enter your comment!
Please enter your name here