«Немолчно трубя о победе восстанья…»

106

Летопись русской революции: так было сто лет назад

Принятием двух ключевых декретов – «О мире» и «О земле», – обеспечивших большевистской верхушке прочную поддержку народных масс, законотворческая деятельность партийных триумфаторов, конечно, не ограничилась. В повестке дня стояли, как выражался Ленин, слом старого, «буржуазно-помещичьего» аппарата и формирование новой системы власти.

Большевикам приходилось полагаться на себя

Поставленные задачи решались совсем не легко. Поначалу красная элита надеялась на помощь со стороны западного пролетариата, особенно немецкого. В Смольном были уверены, что измученная неудачной войной кайзеровская Германия сбросит с плеч буржуазно-юнкерских угнетателей и станет биться за социализм. Большевистские лидеры искренне утверждали: в лице немецких рабочих мы обретем самого верного и крепкого союзника «в борьбе с империализмом». Так, Николай Бухарин заявлял, что Россия и Германия образуют вскоре единую федерацию, а Карл Радек добавлял, что близок час, когда русские и немцы будут плечом к плечу сражаться на берегах Рейна против англичан.

Сам Ленин был убежден в неотвратимой поступи мировой революции, которая поможет советским коммунистам развивать экономику и совершенствовать социалистическое строительство. Дело дошло до того, что позднее, уже весною 1919 года, в уставе Третьего, коммунистического интернационала записали: штаб-квартира Коминтерна будет всегда располагаться в Берлине (столице страны, якобы самой продвинутой в плане революционного рабочего движения), но до победы в Германии пролетарского восстания она временно останется в Москве.

Все-то так, да вот нестыковка: поскольку над территорией Веймарской республики (так в политическом обиходе звалась посткайзеровская Германия) не прогремела, увы, «очистительная буря» и наверх, наоборот, прорвались удалые гитлеровские молодчики, мартовскую словесную формулу 1919 года осуществить на практике не удалось. И спустя много лет, в мае сурового 1943-го, после Сталинградского триумфа Красной Армии, «гений человечества» без колебаний распустил Коминтерн. То было «подарком» сэру Уинстону Черчиллю за материальную помощь в тяжелейшей войне и за обещанное открытие второго фронта в Европе.

Красные вожди отлично понимали, что в этих условиях необходимо укреплять свою власть на охваченном революционными штормами пространстве. Ленин упоенно восклицал: «Диктатура пролетариата есть упорная борьба – кровавая и бескровная, насильственная и мирная, военная и хозяйственная, педагогическая и административная – против сил и традиций старого общества. Сила привычки миллионов и десятков миллионов – самая страшная сила. Без партии, железной и закаленной в борьбе, без партии, пользующейся доверием всего честного в данном классе, без партии, умеющей следовать за настроением массы и влиять на него, вести успешно такую борьбу невозможно».

Принципиальный подход

Ленин часто говорил – и с особым нажимом это звучало в его последнем крупном предоктябрьском произведении «Государство и революция», над которым он трудился даже на пеньке (в «зеленом кабинете») в Разливе, – что образцом для вновь создаваемой в России государственности должна служить революционная диктатура типа Парижской коммуны. Любопытно: в недавнем телевизионном фильме «Демон революции» показано, как едущий весной 1917-го в пломбированном вагоне через немецкую территорию Владимир Ильич мирно беседует с кайзеровскими дипломатами о будущих видах социалистической России.

И тут выясняется (из слов, которые произносит блестяще играющий «вождя мирового пролетариата» Евгений Миронов), что Ильич планирует учредить на Святой Руси «республику французского типа». Вероятно, создатели сериала не слишком вникали в подлинные социально-политические взгляды Ленина. Ибо он не мог планировать в России порядки буржуазной французской Третьей республики, возникшей в середине 1870-х годов на развалинах позднебонапартистской империи. Разумеется, Ильич имел в виду не чуждую ему по духу Третью республику (сейчас у них Пятая), а близкую и родную Парижскую коммуну, просуществовавшую весной 1871 года в течение всего лишь 72 дней, с марта до мая, и затем разгромленную версальскими карателями.

Декретная конкретика

Первые шаги так называемой советской (в действительности – партийно-тоталитарной) власти осуществлялись в рамках классических большевистских представлений о социализме и народоправстве.

Сразу после Октябрьского переворота, 26 октября (8 ноября) 1917 года, было, как все знают, образовано Советское (Рабоче-крестьянское) правительство во главе с Владимиром Ульяновым-Лениным – Совет народных комиссаров. В декрете указывалось, что до созыва Учредительного собрания такой революционный «кабинет» будет иметь временный характер. Контроль же над ним вручается советскому «парламенту» (хотя Ленин не слишком жаловал сей термин) – Всероссийскому съезду Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов и его Центральному исполнительному комитету (ЦИКу). Для управления конкретными направлениями хозяйственной и общественно-политической жизни создавались профильные народные комиссариаты (наркоматы), заменившие прежние министерства.

Они распределялись по нескольким позициям. Внутренними делами ведал Алексей Рыков, земледельческими – Владимир Милютин, проблемами труда – Александр Шляпников. Для руководства военными и морскими делами создавался комитет в составе Владимира Антонова-Овсеенко, Николая Крыленко и Павла Дыбенко. Над торговлей и промышленностью встал Виктор Ногин. Народное просвещение доверили Анатолию Луначарскому, финансы – Ивану Скворцову-Степанову, иностранную жизнь – Льву Троцкому. Наркомом юстиции стал Георгий Оппоков-Ломов, кураторство над продовольственным вопросом вручили Ивану Теодоровичу, почту и телеграф – Николаю Авилову-Глебову, национальную проблематику – Иосифу Сталину.

Разумеется, прежняя администрация оказывала новому начальству отчаянное сопротивление – большевики именовали его саботажем. Когда Лев Троцкий явился в Министерство иностранных дел и приказал чиновникам перевести на иностранные языки Декрет о мире, чуть не шестьсот человек швырнули ему ходатайства об отставке.

29 октября (11 ноября) вышло в свет постановление Совнаркома о восьмичасовом рабочем дне. «Настоящий закон, – чеканилось в сей бумаге, – распространяется на все предприятия и хозяйства, независимо от их размера и от того, кому они принадлежат, и на всех лиц, занятых работой по найму». Рабочее время, определяемое правилами внутреннего распорядка предприятий, не должно было превышать 8 рабочих часов в сутки и 48 часов в неделю, «включая сюда и время, употребляемое на чистку машин и приведение в порядок рабочего помещения».

Через шесть часов после начала трудовых операций следовало устанавливать «свободный перерыв для отдыха и для принятия пищи». Этот перерыв не мог быть короче одного часа. Временем ночной работы власти считали срок с 9 часов вечера до 5 часов утра. В данном интервале запрещалось пользоваться трудом лиц обоего пола в возрасте до 16 лет. При найме работников, не достигших 18 лет, надлежало: 1) не привлекать к производству малолетних, коим не исполнилось еще 14 лет; 2) не продлевать рабочие занятия тех, кто не достиг 18 лет, свыше 6 часов в сутки. Кроме того, лица, относившиеся ко второй категории, не допускались к сверхурочным и подземным работам. Всякие дополнительные задания полагалось оплачивать в двойном размере. За нарушение сего закона грозило «по суду до года тюрьмы».

Подобные меры большевистских властей вызывали симпатии в простонародных слоях. Там не думали о пропагандистской составляющей подобных шагов и действий – там размышляли о том, как пользоваться их практическими плодами. И это, естественно, укрепляло позиции нового режима. Вместе с тем партийная верхушка не рассчитывала только на популистские посулы. Огромное значение придавалось и силовым структурам, способным подавить любое антисоветское выступление. 28 октября (10 ноября) была организована Рабоче-крестьянская милиция, а 7 (20) декабря – Всероссийская чрезвычайная комиссия (ВЧК) во главе с Феликсом Дзержинским.


Яков ЕВГЛЕВСКИЙ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Войти с помощью: 
Please enter your comment!
Please enter your name here