История Хармса, рассказанная в стиле самого Хармса

В черно-белом блокадном Ленинграде изможденный человек забирается в чужую квартиру и находит там стопку бумаг. «Даня, Даня…» – то ли укоризненно, то ли сокрушенно бормочет он. Перебирает листки. В это время Даня – Даниил Ювачёв – Даниил Хармс – умирает от холода и голода в психиатрической больнице в «Крестах». Они оба вспоминают другое время. В котором была нищета, неустроенность и тревога за будущее, но по крайней мере была жизнь, было творчество, была любовь.

На экраны выходит дебютная игровая картина режис­сера Ивана Болотникова «Хармс», продюсер фильма – Андрей Сигле. Великого абсурдиста играет польский актер и режиссер Войтек Урбаньски. Создатели рассказывают: были сомнения, чей голос дать Хармсу на озвучании фильма. В итоге поняли, что без голоса Войтека персонаж теряет большую часть своего обаяния, и записали его. Поэтому в фильме герой говорит с легким польским акцентом. И это вовсе не мешает. Чуть заметная странность в речи, твердо произносимые согласные придают этому Хармсу какую-то нездешность. Он ведь и был таким – не совсем от советского мира сего. Его принимали за иностранца, англичанина. И надо сразу сказать, что Хармс у Войтека Урбаньски получился превосходно. Костистое лицо с большим лбом, прозрачные глаза, долговязая фигура в клетчатом пижонском костюме, охотничья шапка – прямо не Хармс, а Холмс.

Вокруг героя, как в лихом детективе, закручивается сразу множество линий. Одна – вот эта, черно-белая, блокадная, когда – реальный эпизод – один из обэриутов, Яков Друс­кин, спас из разбомбленного дома, из квартиры уже умершего Хармса, его рукописи. И сохранил таким образом огромную часть его наследия.

Этот финал, растянутый вставками на всю картину, перемежается «цветными» сценами из жизни. Редакция «ЧИЖа» и «ЕЖа», Маршак, Введенский, обэриуты, обсуждение проблем мироздания под водочку. Проблемы в издательствах, которые отказываются публиковать странные, недетские детские стихи и рассказы автора. Романы, жены, скандалы. Размолвки с отцом – тот был тоже со странностями, не стриг волос и бороды, верил в Бога и рациональное устройство мира. И Хармс искренне и мучительно верил, но вот мир видел полным абсурда, иногда прекрасного, иногда отвратительного.

В фильме его окружают герои его собственных рассказов. Вот Даниил катается на лодке с женой Мариной Малич (литовская актриса Айсте Диржюте) – а неподалеку Ольга Петровна просит Евдокима Осиповича не говорить «тюк». Тот, конечно, говорит. Старухи, как положено, выглядывают из окон и выпадают из них. Самым хармсовским героем, конечно, оказывается Александр Баширов, которому можно вообще ничего не играть, а просто постоять в кадре. Петербург в кадре тоже, кажется, почти без прикрас, без декораций годится на роль Ленинграда тридцатых – стоит найти пару нужных дворов-колодцев.

В другие моменты авторы монтируют в одном изображении игровую сцену и старые кадры на заднем фоне. А то, не стесняясь, дают вид на современную Дворцовую набережную. Мимо едут современные авто и плывут речные трамваи. На заднем фоне неумолчный шум – зудит какая-то жизнь, пульсирует бытовой хаос, как в фильмах Алексея Германа. И над всем, сливаясь с разговорами, гулом самолетов и взрывами бомб, монотонно, спотыкаясь, приветствует нас джаз предместий. Музыку кфильму исполнила группа «АукцЫон».

Все это, кажется, должно быть легкой, творческой зарисовкой – не последовательным строгим байопиком, а историей Хармса, рассказанной в стиле самого Хармса. Однако ж, при всей симпатичности отдельных героев, сцен, мест действия, фильм прев­ращается в набор очень милых открыток, мало между собой связанных или как-то искусственно сбитых. Все распадается на фрагменты. Соединительной ткани тут не наросло. Встречи с потенциальными персонажами кажутся довольно избитым способом изобразить творческий процесс. Из перечисления этих трагических или симпатичных моментов – не представить единой личности, не увидеть за чудачествами – творчества, философии, богословия.

Впрочем, может быть, в этом и смысл: невозможно в мире абсурда найти единое связное повествование. Мо­дер­низм, чьим величайшим представителем был Хармс, препарируя, разлагает человека на составные части, показывает сразу в нескольких ракурсах, как на кубистской картине.

А метафизике, религии и вообще интеллектуальному измерению не место в эпоху предельного материализма.

«Это раньше были толстовцы и ницшеанцы, а сейчас главный кто? Управдом». И уже приходит за Даниилом Ивановичем красивый молодой чекист.

Как говорится у Хармса в новелле «Макаров и Петер­сен»: «Постепенно человек теряет свою форму и становится шаром. И, став шаром, человек утрачивает все свои желания». Это, кстати, не только страшилка в лавкрафтовском духе, а вполне точное изложение богословия Оригена.

Хармс, умирая, утрачивает свои желания и сворачивается в шар на койке крестовской больницы. В воздухе повисает вопрос: «Я молил Бога о чуде, чтобы я понял, что мне надо написать… Есть ли чудо? Вот вопрос, на который я хотел бы услышать ответ».


Фото KINOPOISK.RU

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Войти с помощью: 
Please enter your comment!
Please enter your name here