Русский музей открыл выставку к 85-летию режиссера

В Строгановском дворце открылась выставка «Анд­рей Тарковский. Художник пространства». В этом сухом предложении – болезненное противоречие: экспонировать в музейных залах театр, хрупкая материя которого существует только во время спектакля, или кино, не столь эфемерное, но теряющее что-то важное, когда с плоскости экрана образы переносятся в трехмерное пространство, – это все задача неблагодарная. Отчасти как выставка старинных музыкальных инструментов: вот смотрим мы на всю эту красоту, но где звуки? Но, как говорится, взялся за гуж…

В отдельном зальчике Тар­ковский представлен как художник – в прикладном значении. По слову сестры, он рисовал с ранних лет в течение всей жизни. Здесь детские рисунки военных лет, для 16-летнего парня неплохо написанные пейзажи, абстрактные живописные работы уже Тар­ковского-режиссера. Есть да­­-же эскиз обложки «Новелл» Ва­шингтона Ирвинга, относящийся к периоду студенчества во ВГИКе. Умело. Неожиданно. Но понятно, что эти штудии не более чем штрих к портрету мастера; на то, чтобы всерьез увидеть Тарковского как рисовальщика-живописца, – не тянет.

Конечно, автор концепции выставки Йозеф Киблицкий стремился к тому, чтобы представить Тарковского как художника не в прикладном смысле, но как автора своего художественного мира, питающегося в том числе от мирового изобразительного искусства. Вспомним грозный дюреровский «Апокалипсис», врывающийся с тихих страниц в военные 1940-е («Ива­ново детство»), брейгелевских человечков, застывших вдалеке в зимнем пейзаже («Зер­кало»), леонардовский разрез глаз Маргариты Тереховой. А хрестоматийная сцена-цитата рембрандтовского «Возвра­щения блудного сына» в «Солярисе», а эти сменяющие друг друга иконы в финале «Андрея Рублева», вдруг предъявленные в цвете, взрывающие монохром и аскезу кинополотна…

Но на интересе кинорежиссера к мировой живописи акцент на выставке не сделан. Не затронута и тема театра, которая в отношении Андрея Арсеньевича хоть и сводится всего к двум спектаклям – «Гамлету» в Театре имени Ленинского комсомола и опере «Борис Годунов» в «Ковент-Гардене», – но которая все же могла бы расширить представление о пространстве Тар­ковского.

Переходя из зала в зал, публика движется по фильмам: от «Иванова детства» (1962) до «Жертвоприношения» (1986). Здесь кадры из фильмов, эскизы костюмов художницы Нелли Фоминой (сопоставленные с кадрами, эскизы позволяют увидеть, как замысел на бумаге воплощается уже в реальности экрана); приватные фотографии съемочного процесса – пожалуй, лучшее, что есть. В отдельности эти экспонаты цепляют, заставляют остановиться, всмотреться. К выставке издан изумительный альбомчик, позволяющий уже дома в тишине всмотреться в редкие фото. Но в целом ощущения «пространства Тар­ковского» не возникает.

Обидно. Потому что пространство – как раз та категория, в которой Тарковский был особо выразителен. Может быть, стоило пригласить художника, который бы как-то придал форму смыслам, мерцающим при стыке этих экспонатов, а не отдавать эти смыслы на откуп кадрам и фотографиям, развешанным по стенам? Музей представляет публике художника, который в свое время ошеломил двумирностью «Иванова детства», сочетанием яви и сна; визуализировал Зону, образ искривляющегося пространства; в самых обыденных вещах позволял увидеть вибрации Вселенной. При этом в качестве «площадки» выбран Стро­гановский дворец. Мог быть интересный контрапункт дворцовых интерьеров с таинственным «порталом», присутствующим в мире Тар­ковского. Странно играть в раззолоченном музейном театрике пьесу совсем из других реалий, скажем 1930-х годов, при этом не используя эту разницу фактур.

От людей старшего и среднего поколений все чаще улавливаешь скепсис в отношении Тарковского, усталую интонацию: дескать, им нужно было переболеть, сегодня он уже не столь интересен. (А Ларс фон Триер апеллирует к кино Тарковского, видя в нем бездны…) Поэтому в любом случае эта выставка нужна сегодня, и важно, что ее организовал музей такого масштаба и значения. Режиссер внедрял живопись в ткань фильма – укреплял связь кино с шедеврами живописи, прививая отношение к кинематографу как к высокому искусству, а не увлекательному времяпрепровождению или индустрии. Теперь же музей словно делает ответный жест, впуская кинокартины Тарковского в свои стены. Жест пусть и «датский», пусть и не во всем убедительный, но необходимый сегодня.


Евгений АВРАМЕНКО, фото Татьяны ГОРД

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Войти с помощью: 
Please enter your comment!
Please enter your name here