Колебания элиты открыли для Ленина и большевиков путь к захвату власти

Наша газета продолжает серию публикаций, посвященную столетию Октябрьской революции. О роли лидера и поведении политических элит накануне трагических событий размышляет писатель и историк Игорь АРХИПОВ.

– Почему политические партии, пришедшие к власти после Февраля 1917 года, не смогли выдвинуть из своих рядов никого, кроме Керенс­кого, кто смог бы стать противовесом Ленину?
– Какова была элита, оказавшаяся на вершине власти после Февраля? Большинство тогдашних политических деятелей – это были легальные политики, действовавшие преимущественно в Думе, в легальных общественных организациях и при этом уверенно чувствовавшие себя именно в оппозиции к власти. Когда эта элита стала правящей, выяснилось, что среди нее очень мало ярких публичных лидеров. Нужны были не ораторы на трибуне, а личности, способные действовать в условиях беспрецедентной массовой политизации широких слоев населения.

– То есть элиты, мечтавшие о буржуазной революции, были не готовы к тому, что произойдет с улицей?
– Причем все без исключения – и левые, и кадеты, и октябристы. Для меня ясно, что роковая коллизия в течение всего 1917 года – это разрыв между менталитетом либерально-демократической элиты, которая была весьма агрессивна в защите собственных ценностей, и уровнем массового сознания у части социально активного населения. Элита во многом стала заложником – революции никто не ожидал, но она случилась. И случилась весьма скоротечно. Трехве­ковая монархия рухнула за несколько дней – на фоне поразительного бессилия царской власти. И на первый план вышли совсем иные социальные слои – рабочие, солдаты, крестьяне…

– Можно ли было попытаться найти точки соприкосновения с силами, которые были во главе трудящихся масс? Большевиками, например.
– Напомню, что сами большевики на момент революции были в глубоком подполье и для них она была полной неожиданностью. Все ее предчувствовали как надвигающуюся политическую неотвратимость. Но мало кто ожидал, что стихийный февральский бунт, спровоцированный проблемой недостатка хлеба и продуктов, выльется в вооруженные беспорядки в столице империи. Меж тем все приложили к этому руку. Например, недовольство властью, копившееся у масс в течение последних военных лет, стремительно забродило в том числе и под воздействием всевозможных слухов о высших представителях власти в стиле «глупость или измена». Отношение к бизнесу, процветавшему на военных поставках и зачастую приближенному к «придворной камарилье», формулировалось в терминах «олигархи», «мародеры»… Кто этими слухами активно манипулировал из конъюнктурных соображений? Парламентские лидеры оппозиции, конечно. В итоге получился столь звучный общественный резонанс, что от него рухнула империя.

– Но почему уже после Февраля у элиты страны не сработал инстинкт политического самосохранения?
– Думаю, что при всех оттенках имеющихся разногласий политического толка их пугала ответственность, которая трансформировалась в комплекс властебоязни. То есть боязни решительных действий. Ситуация в новой России была такова, что, как в крыловской басне, надо было власть употребить. А элиты жили идеалистическим представлением, что народу хватит завоеванных в Феврале свободы и гражданских прав.

– Однако в промежутке от Февраля к Октябрю главными вопросами на повестке дня стали – мир и земля?
– Те, кто был у власти в тот период, предпочитали подобные системные решения откладывать до созыва обещанного Учредительного собрания. При этом в ситуации постоянной политической нестабильности и нараставшего «полевения» населения успели смениться четыре состава Временного правительства. Вновь в массовом сознании возникал убийственный для власти образ правительственной чехарды…

– Но из войны-то можно было выйти! Зачем весной 1917-го было составлять и распространять ноту Временно­го правительства о войне до победного конца?
– Они в принципе осознавали необходимость найти достойный выход из войны, некоторые политики-социалисты даже пытались что-то делать для этого, но принципиальные решения в целом на уровне Временного правительства не принимались. А на практике оказалось выпущено такое заявление, сразу получившее ярлык «нота Милюкова», идущее вразрез с массовыми настроениями.

– Неужели в российской элите, кроме Александра Керенского, не было фигуры, вокруг которой можно было сплотиться всем здоровым и патриотичным силам?
– В книге «Созвездие обреченных» я как раз и показал, почему тот или иной российский политик в 1917 году не мог или не захотел стать лидером. Летом того самого года сплочение элиты и в целом широких слоев общества было возможным только вокруг двух фигур, которые действовали бы в четкой военно-политической связке, – социалиста Александра Федоровича Керенского и генерала Лавра Георгиевича Корнилова. Альтернативы Ке­ренскому не было, и это признавали представители всего политического спектра. И не случаен его стремительный взлет с первых дней Фев­ральской революции – лидер небольшой фракции «трудовиков» в Думе, затем министр юстиции, военный министр, премьер-министр. Быть может, из всего состава первого правительства только Ке­ренский и был пригоден к работе с массами – как лидер-популист. Идея Бориса Савин­кова, который был управляющим делами Вре­менного правительства, состояла в том, чтобы подталкивать Керенс­кого к союзу с Корни­ловым на платформе организации «твердой власти».

– Какая была в этом выгода?
– Чтобы в тандеме с популярным в армейской среде и харизматичным боевым генералом попытаться навести порядок в стране. Корнилов не был обласкан царской властью, но был героем нескольких войн.

– Напрашивается аналогия с ролью генерала Лебедя в 90-е годы прошлого века…
– Вполне уместная аналогия. Корнилов не был искушенным в политике человеком, но в середине июля он был назначен Верховным главнокомандующим. И как военный человек понимал – чтобы предотвратить окончательную катастрофу на фронтах и, возможно, в будущем достойно выйти из войны, необходимо иметь спокойный тыл, подчиненный механизму твердой власти. Он был сторонником восстановления смертной казни не только на фронте, но и в тылу. Против последнего категорически был Керенский. Для него «свобода» была важнее «порядка».

– Тем не менее оба они оказались замешаны в так называемом «корниловском мятеже», когда в конце августа 1917 года генерал решил установить военное положение с помощью отозванных с фронта регулярных войск.
– Разбираясь сегодня в тогдашних хитросплетениях и интригах вокруг вопроса о власти и способах управления страной, которая подошла к самому краю, понимаешь, что этот «мятеж» был скорее не до конца доведенной попыткой «перехвата» власти. И в этой ситуации вновь проявился тот самый синдром властебоязни. Недоразумение с Корниловым в августе сильно навредило не только генералу, но и всему правительству во главе с Керенским.

– Выходит, что, не поняв друг друга, оба лидера фактически открыли дорогу к власти большевикам и их союзникам?
– Керенский боялся возможного союза с Корниловым, опасаясь, соответственно, разрыва с Советами и левыми политическими силами «революционной демократии». И конечно, боялся возможного пролития крови в результате вынужденного введения военного положения. Вспомним столь дорогой Керенскому имидж «первого народного министра юстиции» и его знаменитый лозунг «Революция крови не проливает!». Поэтому-то он и отказался в последний момент от альянса с Корниловым, воспользовавшись предлогом обвинить генерала в попытке «мятежа» и даже «контрреволюции». Хотя Кор­ни­лов вообще-то был одним из тех, кто участвовал в знаковых событиях первых дней после февральского переворота, в частности арестовывал императрицу Александру Федоровну в Царском Селе – в качестве первого «революционного» командующего Петроградским военным округом. Активности и храбрости ему было не занимать. Надо понимать, что, говоря современным языком, в конце лета Керенский просто «подставил» своего возможного союзника по правящему тандему.

– Напрашиваются параллели с ГКЧП в августе 1991 года…
– Возможно, ведь распространено мнение, что якобы Горбачев испугался последствий ГКЧП и отказался от идеи его возглавить. Позже он всячески открещивался от данной версии. О событиях 1917 года мы знаем сегодня чуть больше, чем о ГКЧП. Покров секретности и тайны еще не снят с этого события. Тогда же неудача Корнилова фактически открыла дорогу к очередному усилению Советов, с которыми Керенский пытался не конфликтовать, и в конечном счете к победе большевиков.

– То есть после так называемого корниловского мятежа страна продолжала катиться к катастрофе, поскольку власть все более слабела?
– Во многом вина в этом лежит на Керенском, как на главе Временного правительства. Странный мятеж Корнилова, а главное, поведение самого премьера во время и после него не только оттолкнули от него военных, но и совсем подорвали авторитет в умеренных либеральных кругах. Керенский оказался в политическом вакууме. Социалистические партии, а не только одни лишь большевики считали Керенс­кого «соучастником» в разной степени «сговора с Кор­ниловым» и несостоявшегося «мятежа». На фоне борьбы с ним произошло возрождение большевиков и их стремительное возвращение в политическую жизнь.

– Снова ситуация «никто, кроме Керенского»?
– Состав властных структур, в том числе и так называемая Директория, был очень слабым. В подобной ситуации было понятно, что требуются политические лидеры вовсе иного толка – левого. Меньшевики и эсеры другого такого лидера вы­двинуть не смогли – лишь Керенский оставался в кругах политиков-социалистов фигурой с потенциалом «национального лидера» (впрочем, неумолимо растрачиваемым!). Логика ситуации предопределила явление Ленина. Для него и его партии в той ситуации путь к захвату власти был фактически открыт. Ведь до конца августа 1917 года властные элиты Рос­сии чувствовали себя очень уверенно. Особенно после попытки «недопереворота», организованного большевиками в начале июля.

– По-моему, обе стороны в том конфликте были не правы…
– Но Керенскому и Временному правительству удалось перехватить инициативу, а заодно провести блестящую пиар-акцию по дискредитации политических противников – большевиков, выпустив в массы миф о них как о немецких шпионах…

– Однако эта теория так и не получила бесспорных и документированных доказательств!
– Согласен. Но политическая элита, ориентированная на Временное правительство и тяготеющая к нему, эффектно вбросила «компромат». В значительной степени он все же сработал. Парадоксально, но с другими знаковыми пиар-действиями у правительства получалось хуже. Например, в начале сентября, когда Керенский, пытаясь дополнительно укрепить свою популярность на фоне «разгрома корниловщины», вдруг объявил официально Россию республикой (вопреки прежней идеологии «непредрешения воли Учреди­тельного собрания), то этот пиар-жест уже не дал ожидавшегося массового эффекта.

– Можно утверждать, что политическая элита России, которая пришла к власти в феврале 1917 года, фактически скомпрометировала сама себя?
– К сожалению, так оно и было.

– Как тогда оценить события непосредственно 25 октября 1917 года?
– По форме и инструментам его организации это был переворот, который затем был легитимизирован большевиками через решения Второго съезда Советов. Поскольку просто не было больше ни одного другого института, который имел бы «право» политически санкционировать произошедшее. По факту это была радикальная смена не только государственного строя, но и всей социально-политической системы, которой не произошло во время Февральской революции. Поэтому вновь стоит отметить, что в конечном счете именно отечественные политические элиты не смогли предложить народу своевременно и в понятных формах таких системных преобразований и «завоеваний», которые смогли бы предотвратить известный ход истории от Февраля к Октябрю.


Сергей ИЛЬЧЕНКО

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Войти с помощью: 
Please enter your comment!
Please enter your name here