Душа к губам прикладывает палец…

592

Прощание со сценой Ульяны Лопаткиной прошло в духе самой непубличной звезды нашего балета

На днях Мариинский театр официально уведомил поклонников примы-балерины Ульяны Лопат­киной о том, что она «сообщила о завершении своей танцевальной карьеры».

Вот так – без громких слов, без итогового апофеоза, без цветочных корзин и продолжительных оваций – как бы просто тихо раствориться. Очень в духе нашей героини, о которой привычно думать как о самой скромной, самой сдержанной, самой непубличной звезде отечественного балета. Когда-то Вадим Гаевский назвал ее даже «тургеневской девушкой XXI века». Образ красивый, но соответствует он действительности лишь отчасти. «Тургеневские девушки» (живущие и в нашем столетии) – это, кажется, что-то такое робкое, мягко-сентиментальное… А Ульяна все-таки, по-моему, другая. В пластических образах, ею создававшихся, в утонченности линий и абсолютной, чистейшей грации движений всегда ощущались какая-то внутренняя острота и сила. Не томные извивы модерна, – скорее, стреловидная готика, пронзающая небеса. Энергия, превосходящая то, что называется человеческой душевностью, эмоциональностью, – едва ли все это не опровергающая.

 Не отсюда ли ее пристрастие к Баланчину? К той эстетике, где сантиментам места нет – есть танец par excellence. Тут Ульяна достигала такой отрешенной сосредоточенности, что воздух вокруг, казалось, дрожит от напряжения.

Вообще балет – искусство, так сказать, перфекционистское – здесь все продумано, рассчитано, предусмотрена каждая мелочь. У Лопаткиной же – в особенности. Она даже упреки получала – в избыточной, «математической», что ли, выстроенности. Как бы в некоторой холодноватости. «…И пробует волю твою на зубок холодный расчет балерины…» – не про нее ли (задолго до нее) было это сказано?

Нет-нет, совсем не «холодный расчет», подавляющий зрительскую «волю». Что-то иное. Для огромного количества людей она есть «зáмок красоты», икона. Абсолют. Я знаю многих, ходивших на ее спектакли как на молитву и сидевших в зале (говоря сло­вами из письма Бориса Пастернака Галине Улановой) «со все время мокрым лицом». Словом, из любивших ее «можно составить город», в население которого войдут не только массы очарованной публики, но и довольно строгие обычно коллеги. Балерина Майя Дум­ченко, выпустившаяся из Академии русского балета на пять лет позже Ульяны, признавалась мне, что никогда не забудет ее первого «Лебе­диного»: «Я не могла отвести от нее глаз. Особенно в «черном» акте – она была очень элегантная… вроде мягкая, но внутри такой был нерв… Мне передавалось ощущение какого-то соблазнительного притяжения, что ли…»

Хотя, конечно же, кому-то ближе другое – живая экспрессия, открытый темперамент… Это нормально. Лопаткина, в общем, ни с кем не соревновалась, просто всегда была верна себе, своей природе. А там, в природе этой, гармонически соединялись два как будто бы неблизких начала – рационально-волевое и таинственно-интуитивное. И – рождались шедевры: объя­тая невыразимым внутренним пожаром Мехменэ Бану, тихо пламенеющая Никия, скорбно замкнутая Одетта…

Мне довелось как-то вести встречу с ней в Театральном музее. В прямом общении Ульяна оказалась человеком открытым, была оживлена, шутила, иронически поминала придавивший ее, совсем молоденькую, титул «Бо­жественная», рассказывала о всяких сценических приключениях и злоключениях. Как, например, роковая змея в «Баядерке» вылетела однажды из цветочной корзины раньше времени. Или про «жароптицево перо», которое она, наоборот, долго не могла отодрать от себя в шедевре Стравинского – Фо­кина: «Я дергаю, дергаю, а оно – никак. Ну, думаю, хоть вместе с куском пачки, но вырву… И главное, пока я дергаю, музыка же проходит!»

Тревога понятная. Но «музыка», конечно, не проходила. Ульяна сама была ею. Всегда. Даже в паузах.

В нас она не затихнет тоже. Будет мистически длиться – как последний, отчаянный взмах тонкой руки в фокинском «Лебеде»… 


Автор – Марианна ДИМАНТ. Фото пресс-службы Мариинского театра

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Войти с помощью: 
Please enter your comment!
Please enter your name here