Глядя на экран, мы оказываемся перед зеркалом

Завтра в прокат выходит «Аус­терлиц» – новый документальный фильм Сергея Лозницы о туристах, посещающих мемориалы на месте фашистских концлагерей.

Перед показом в зале шепчутся: при чем здесь Аустерлиц? Название, конечно, сбивает с толку – тем более что в фильме никакого объяснения не дается. Расшифруем: Аустерлиц – фамилия главного героя одноименного романа В. Г. Зебальда. В этой прустианской прозе осиротевший Жак Аустерлиц по архивам пытается реконструировать историю своих родителей, которая обрывается в аду конц­лагеря Терезиенштадт. Так что наполеоновское сражение тут ни при чем. Хотя война, конечно, и у Лозницы присутствует в глубине сюжета, так что (иронически признает сам автор) можно трактовать название и более популярно.

Из черноты начальных титров экран выводит нас в серый мир. Несмотря на монохромность картинки – чувствуется, какой стоит чудесный летний день. Трепещет листва на ветках, играют тени на асфальте. Люди, множество людей лениво проходят перед камерой. На них шорты и солнечные очки, им тепло и, в общем, хорошо.

Неподвижны посреди всей этой колеблющейся феерии – стены и решетки концлагеря, составляющие основную декорацию. На металлических воротах – знаменитый девиз «Arbeit macht frei», насмешливое напутствие на тот свет для тысяч узников. Это концлагерь Заксенхаузен.

На самом деле Лозница снимал свой фильм, конечно, не в одном только Заксенхаузене, да и не в один день, в который укладывается сюжет. Но ему понадобилась условность классицистического единства места и времени. Вот с единством действия сложнее… Есть ли тут вообще действие? Если в предыдущих документальных работах («Майдан», «Событие») Лозница брал ныне происходящее историческое событие как двигатель сюжета – то в «Аустерлице» все события, собственно, давно уже произошли. Исчез и след: все, что мы видим, конечно, реконструкция. Остается – память. Или не остается? Скорее, это пустое пространство памяти и эту пустоту можно, наверное, чем-то наполнить…

Не наполняется. Камера Лозницы скрупулезно фиксирует на долгих-долгих общих планах, как ведут себя туристы.

Вот множество подростков в футболках «Travel for peace» («Путешест­вуй за мир» – видимо, какой-то благо­творительный тур) хохочут и болтают, проходя в эти самые ворота. Вот сотни и сотни других. Они как будто исполняют необходимый, но все-таки скучноватый ритуал, медленно проходя и обозревая все эти аккуратные домики – восстановленные бараки, тюрьмы, пыточные камеры, места мучений и смерти. Контраст создается между невозможным смыслом этих объектов и праздничной ситуацией заграничной экскурсии. Людям становится скучновато, и они присаживаются на ступеньках, глядят в телефон, фиксируют себя на память на фото. Несколько, например, снимаются у пыточных столбов на плацу – сфоткай, мол, как будто меня тоже здесь подвесили. Мы видим несколько индивидуальных сосредоточенных лиц, полных тревоги, – но это лишь частные флуктуации на общем фоне.

Гипнотизирует звук – вот этот туристский многоязычный пульсирующий гомон, щелканье фотоаппаратов. Иногда слышны и другие, странные здесь звуки – то колокола зазвонят вдалеке, то каким-то безумием вдруг мелодия какого-то старомодного блюза прорвется сквозь шум. Но главный мотив – это металлический стук створок тех самых ворот.

В какой-то момент посетители аплодируют экскурсоводу, и звук аплодисментов здесь звучит не менее сюрреалистически. Мы слышим и отрывки речей гидов – один рассказывает о совершившем покушение на Гитлера Георге Эльзере, другой – о восставшей зондеркоманде номер тринадцать. Третий осуждает слишком сильную концентрацию на евреях – ведь и другие тут страдали. Четвертый критикует излишнюю христианскую концентрацию на ложной надежде…

Было бы соблазнительно попытаться найти какое-то рацио в этих обрывках, какой-то месседж не истории – так хотя бы картины. Но ведь это не научно-популярный фильм о холокосте. Все рассказы, все интерпретации тут оказываются бессильны. Туристы, скучая, перемещаются от барака к бараку, от смерти к смерти.

Трудно не осудить. Кажется, даже автор этого не вполне избежал. Это чувствуется и в его интервью, и в самой логике фильма. Лозница на переднем плане выстраивает довольно простые и даже слегка нарочитые оппозиции. Вот гид рассказал про вечный голод, царивший в концлагерях. Вслед за этим мы видим, как туристы едят свой ланч. Во время рассказа о пытках молодые люди развлекаются, пытаясь удержать бутылку на голове.

Но это вовсе не единственный смысловой уровень – иначе фильм был бы сплошным нестерпимымморализаторством. Сопоставления идут гораздо глубже. В какой-то момент завораживает картина вот этих бесконечных потоков, движущихся композиций из людских фигур на фоне статичных прямых линий зданий концлагеря. В подземных камерах смерти от тел делается клаустрофобично, душно и тесно. Это такая божественная комедия для коллективного Данте в Аду. Черно-белое неконтрастное изображение (несколько похожее на недавний «Рай» Андрея Кончаловского) оттенками напоминает о цвете дыма и пепла, которые струились из труб здешних крематориев.

Лозница вообще во всей своей документалистике исследует движения человеческих масс. Они составляют самую наглядную сущность истории. И пугающей рифмой к продуманной нацистской системе уничтожения оказывается продуманная система туристических потоков, точно так же ритмично движущихся через концлагерь. Тут с дрожью думаешь и о других потоках – пассажиров в метро, которое для Петербурга только на днях тоже стало пространством смерти и страха.

Лозница подстраивает нам ловушку: глядя на посетителей лагеря со скукой или с осуждением, мы оказываемся перед зеркалом. Мы – зрители, ровно такие же. Мы присоединяемся к большинству, которое в лучшем случае старается равнодушно-оптимистически рационализировать историю и забыть о неразрешимых трагических противоречиях раз и навсегда – или просто игнорирует их. Мы расчеловечиваем героев фильма – и в некотором смысле себя самих, ставя себя на иную ступень.

Перед лицом абсолютного зла и абсурда невозможно выбрать, найти правильное поведение, адекватную стратегию. Поэтому фильмы про ад войны кажутся так часто натянутыми и беспомощными. Лозница избегает этого эффекта, демонстрируя саму структуру общественной памяти – и апелли­руя к памяти частной, индивидуальной.

И только дыры печей крематория продолжают зиять, как вечное страшное обещание.

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Войти с помощью: 
Please enter your comment!
Please enter your name here