О трагедии Таллинского перехода в августе 1941 года «Вечёрке» рассказал чудом спасшийся участник тех событий. 

В 26 милях к северо-востоку от Таллина, близ мыса Юминда, находится самая большая морская братская могила не только на Балтике, но и во всем мире. Ровно 75 лет назад здесь произошла трагедия, унесшая за один день тысячи человеческих жизней. История войны на море не имеет аналогов таких потерь в одной морской операции… 

Прорыв из столицы

Эстонии в Кронштадт кораблей Балтийского флота подробно описан военными специалистами. 28 августа 1941 года из Таллина вышли 225  судов. На них находились свыше 40 тысяч человек, среди которых не менее 14 тысяч гражданских лиц. Самые большие потери конвоя, шедшего по минным полям под обстрелами немецких и финских береговых батарей и ударами с воздуха, пришлись на 29 августа 1941 года. В результате до Кронштадта не дошли 19 боевых кораблей и катеров, 25 вспомогательных судов и 18 транспортов. По данным разных источников, потери составили от 8 до 15 тысяч человек. Дело в том, что при посадке на корабли и суда в Таллине далеко не все были учтены.

В наши дни в живых остались лишь несколько участников Таллинского перехода. О том, как удалось продержаться три дня за гранью человеческих возможностей, корреспонденту «Вечёрки» рассказал 93-летний житель Таллина Валентин ВИЛЛЕМСОО.

…Мы сидели в небольшом таллинском кафе. Мой собеседник, с виду обыкновенный эстонский пенсионер, представившийся, как и положено нынешнему европейцу, без отчества, размешивал сахар в чашке эспрессо. Медлил, явно с трудом собираясь начать разговор. Было понятно: тяжко вспоминать о самом страшном в жизни…

Лишь минут через десять, бесшумно пристроив ложечку на край блюдца, Валентин решился нарушить молчание:

– Вы точно думаете, что мой рассказ напечатают?

– А почему нет?

– Об этом никто не хочет говорить.

По лицу ветерана было понятно: хочется наконец излить то, что копилось за долгие годы, не находя выхода. Почему – понятно. В советские времена в чести был только героический военный официоз. В нынешние, свободные эстонские, такие вещи вообще никому не нужны.

Даже семья – сын, две дочери, семь внучек и шесть правнуков – не хотят слушать воспоминания о прошлом.

Обидно… Наболело… И наконец прорвалось:

– Я вступил добровольцем в Первый эстонский егерский полк. Мы защищали советскую власть. Меня ранили в левую руку, и поэтому я оказался в Таллине в госпитале, откуда нас должны были отправить в Ленинград…

Утром 27 августа город был охвачен пожаром. Неподалеку от порта рвались, выбрасывая гигантские черные столбы дыма, цистерны с топливом. Раненых было решено везти в Купеческую гавань. Ходячие, словно селедки в бочку, набились в автобус. Тяжелых кое-как уложили в грузовики.

Приехали. И тут выяснилось, что корабль, указанный в сопроводительном письме, набит до отказа, даже на палубе люди стоят плечо к плечу.

Других судов возле причала не было, все уже вышли в открытое море. Охрипший офицер в сбившейся набок фуражке проорал: «Эвакуация окончена!» – после чего большинство тех, кто мог передвигаться, разошлись. Оставшихся 15 человек повезли на том же автобусе в Рыбный порт, откуда, по слухам, еще можно было отплыть в Кронштадт.

Подняв подрагивающей рукой чашку, но так и не сделав ни глотка, Валентин замирает. Замолкает. Справляется с подступившим к горлу комом.

Продолжает:

– Добрались. Смотрю – на рейде очень много военных кораблей. Все серые, с крупными номерами на борту.

Немецкая батарея обстреливала их со стороны Ласнамяэ, но я не видел ни одного попадания. Помню только, уши закладывало от звука снарядов, да вверх взлетали высоченные водяные столбы…

Нас погрузили на маленькую яхту, и через час мы добрались до грузового судна. А там нам говорят: «У нас на борту уже полторы тысячи человек, мать вашу перемать! Но и обратно ведь вас не отправишь… Ладно, залезайте в трюм…»

Все четыре угольных бункера были заполнены ранеными под завязку. Люди лежали на брошенных на кокс досках впритирку друг к другу. Тяжелораненые стонали, бредили, кричали: «Помогите!» Вонь стояла страшная – кровь, гной, лекарства, угольная пыль. Но еще страшнее было другое – никто не говорил раненым, что происходит наверху. Только по звуку моторов было понятно, стоит судно или движется. Хорошо еще, за всю ночь и весь следующий день в небе не появилось ни одного немецкого самолета, да капитан умудрялся маневрировать между минами.

Люди уже вроде бы начали успокаиваться – прошли полпути, скоро Ленинград! И тут началось страшное…

Валентин снова замолкает. Берется за ручку так и не початой чашки с кофе… Комкает бумажную салфетку… Сипло прокашлявшись, продолжает:

– Слышу – взрыв. Корабль задрожал, завибрировал, накренился. Двигатели заглохли. Все, кто мог подняться, бросились к выходу. Я как-то сумел выскочить на палубу. Прыгнул за борт. Вынырнул. Только успел отплыть, корабль резко встал вертикально, пошел на дно. И было жутко смотреть на корабельный винт, который продолжал вращаться, словно говорил: прощайте, ребята, я ухожу и забираю тех, кто в трюмах. А вы уж тут – как знаете…

Спастись удалось только тем, кому повезло ухватиться за слетевшие с палубы доски…

Неумело барахтавшаяся женщина с ребенком прижимала его головку к груди, закрывала подолом юбки. Погрузилась – поднялась, второй раз – тоже, а в третий уже не вернулась…

Молотил руками по воде офицер в шинели. Сукно намокло и тащило его на дно своей тяжестью…

Находившиеся неподалеку корабли один за другим рвались на минах. Немецкие самолеты непрерывно сбрасывали бомбы, а один опустился низко-низко и начал в упор расстреливать тех, кто из последних сил бултыхался в воде. Все море вокруг стало красным…

Валентину повезло. Его пустили на собранный из досок плот моряки из команды. Так прошла ночь. А наутро вокруг осталось совсем мало людей…  Их спасли ближе к полудню. Матросы с подошедшего катера затащили Валентина на борт, положили в каюту рядом с какой-то молодой женщиной. Она до самого Кронштадта плакала.

– До сих пор не могу понять, откуда у человека может быть столько слез, – явно хочет закончить рассказ мой собеседник. – Ну а когда добрались до порта, меня сразу отправили в госпиталь в Ленинград. Только вы меня сейчас о блокаде не спрашивайте, ладно? Об этом надо рассказывать не торопясь. Долго и подробно…


DSC04834

В Петербурге нет монумента жертвам Таллинского перехода. Лишь сохранившийся в качестве памятника главный калибр флагмана Балтийского флота – крейсера «Киров» (на фото) остается немым свидетелем тех событий.


Светлана БЕЛОУСОВА

Фото: Игорь ОСОЧНИКОВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Войти с помощью: 
Please enter your comment!
Please enter your name here