В ожидании премьеры «Вечёрка» побеседовала с автором пьесы.

Вы никогда не обращали внимания, что спектакли, поставленные по одной и той же пьесе, появляются в городе «кустом»? Помнится, в одном сезоне в Петербурге пышным цветом цвели несколько «Вишневых садов», в другом — летали над подмостками сразу несколько «Чаек»… Но это классика, оно и понятно — вечные темы дают возможность сравнивать, выбирать обсуждать спектакли разных режиссеров. Современная драматургия доселе петербуржцев подобным явлением не радовала. Но вот прошлой зимой X фестиваль «Монокль» «вынес» публике спектакль Романтического театра Юрия Томашевского «Спасти камер-юнкера Пушкина», в ноябре одноименный спектакль выпустил на Камерной сцене Театр на Васильевском. Теперь вот театр «Суббота» «подтянулся» — премьера с идентичным названием состоится здесь 26 декабря…

О том, чем привлекает пьеса «Спасти камер-юнкера Пушкина» режиссеров, о «пушкинской теме», об отношении к классикам, о загадке популярности наш корреспондент говорит с драматургом Михаилом Хейфецем, автором пьесы, переживающей настоящий театральный бум.

— Михаил, почему вы взялись за «пушкинскую тему», и есть ли в произведении хоть малейшая автобиографическая составляющая?

— Пьеса к «пушкинской теме» имеет довольно косвенное отношение. Пушкин здесь — не более чем художественная метафора, на фоне которой раскрывается тема современного отношения к истории, культуре, духовным ценностям. Хотя Миша Питунин в чем-то сродни пушкинскому Евгению из поэмы «Медный всадник»: обыкновенный, ничем не примечательный и совершенно не героический персонаж. Из тех, кого в дальнейшем с легкой руки литературоведов окрестят — «маленький человек». Ну а сам Пушкин в пьесе по иронии судьбы скорее выступает в роли «Кумира» и «Всадника», неумолимо преследующего героя…

Что касается «автобиографической составляющей», то она — в географии повествования, в деталях быта и фольклора эпохи. Во всем остальном это абсолютно вымышленная история. Мне кажется странным, что такую, от начала до конца «сделанную», совершенно фантасмагорическую историю, происходящую с моим героем, кто-то может воспринимать как чью-то реальную биографию. Даже обижало, когда в рецензиях мелькало определение «автобиографическая проза». А потом решил, что это надо воспринимать как комплимент, как подтверждение тому, что все задуманное удалось. Было бы хуже наоборот — если образ героя вызывал недоверие подлинностью своего существования.

— Ваше личное отношение в Пушкину и его творчеству менялось на протяжении жизни?

— Так же, как и к другим авторам. Это нормально. В детстве, юношестве мы читаем очень поверхностно, информативно: что-то надо прочесть «по программе», что-то — из любопытства или от нечего делать. Но настоящее понимание литературы приходит, когда мы начинаем перечитывать авторов в зрелом возрасте. Если сравнить чтение с трапезой, то перечитывание это — смакование, «десерт», всеми тонкостями и вкусовыми оттенками которого можно с пониманием, не спеша насладиться лишь «на сытый желудок».

— Исходный текст «Спасти камер-юнкера Пушкина» монолитен: это скорее рассказ от первого лица, нежели пьеса. Признайтесь, «так получилось» или все же вы сразу писали произведение для театра?

— Это монопьеса, монолог для одного исполнителя. Именно так она и писалась. Оригинальный текст, кстати, начинается не с поголовно цитируемой фразы: «Пушкина я возненавидел еще в детстве», а с того, что задается место и время — день дуэли Пушкина. И сразу начинается обратный отсчет, после которого неким мистическим образом начинается неумолимое параллельное движение героев — Пушкина и Миши Питунина — к трагической финальной точке на Черной речке… 

Думаю, пьеса обладает достаточно крепкой и точно сделанной композицией в жанре «моно». Но при переносе в сценический формат, предполагающий множество исполнителей, происходит неизбежная адаптация текста. Каждый режиссер делает сценическую редакцию в меру своего таланта и возможностей конкретного театра. В результате появляются спектакли, очень далекие от литературного оригинала. Нередко с отсебятиной, порезанными диалогами, вырванными кусками. Увы, зрители (да и нередко критики) в оригинале пьес не читают — судят о тексте исключительно по тому, что видят на сцене. Поэтому, встречаясь с рецензией «спектакль интересный, а текст, конечно, так себе», я уже не удивляюсь…

— Есть ли у вас какие-то образчики в драматургии? Кого вы можете назвать своим учителем?

— Я жил во времена «соцреализма». Это были времена строго дозированного дефицита, в том числе и «культурного», поэтому с особым интересом все пытались читать западную литературу. В том числе и драматургию, которую я изучал в институте. Что-то официально издавалось, что-то ходило в списках, что-то стало появляться только в конце 80-х: Макс Фриш, Дюрренматт, Жан Жене, Ионеско, Камю, Эркень, Беккет, безусловно — Даниил Хармс… Я не буду всех перечислять: эти авторы давно стали классикой авангарда, сюрреализма. Перечитав множество пьес, я понял, что мне ближе всего пьесы не реалистичные, не бытовые. Это пьесы, в которых условность театра не прячется за «четвертой стеной», а наоборот, является открытым приемом. Самый простой пример — пьесы Брехта.

При этом нисколько не отрицаю драматургии в классическом ее понимании. На традиционных пьесах хорошо учиться технике драматургии, в то время как современная, авангардная — расширяет горизонты фантазии, делает наше мышление более образным и художественным.

— Каков был путь «Камер-юнкера Пушкина» на подмостки? Вас «заметили» сразу, как только вы получили Всероссийскую премию за достижения в области драматургии «Действующие лица»? Или раньше?

— Еще до этого была публикация в виде повести в журнале «Северная Аврора», в числе призеров литературного конкурса «О Петербурге в прозе и стихах».

Формат моноспектакля заведомо камерный. Жанр этот достаточно узкий, исполнителей работающих в таком ключе тоже не много. Поэтому для меня явилось полной неожиданностью повышенное внимание со стороны разных театров к моей пьесе и то количество премий, которые она собрала на различных конкурсах вплоть до Гран-при при фестивале «Золотая маска». И все это, безусловно, способствовало дальнейшему продвижению и популяризации пьесы.

— В Москве первым ваше творение перенес на сцену Иосиф Райхельгауз. Совсем недавно состоялась премьера в петербургском Театре на Васильевском, где постановку осуществил режиссер Олег Сологубов. Наверное, есть и еще постановки в других городах. Теперь опять Петербург — Театр «Суббота». С каким чувством вы каждый раз доверяете свое детище очередному режиссеру?

— Самой первой была постановка ученика Райхельгауза во Владимире. Насколько я понял, потом Иосиф Леонидович даже жалел, что порекомендовал ему мою пьесу и тем самым дал себя опередить. На сегодня пьеса поставлена «от Москвы до самых до окраин…» — более чем в десятке театров, в самых различных форматах. И в следующем году ожидается еще как минимум три постановки. Меня только удивляет, что такой «петербургский текст» так долго шел в родной город: наконец-то зрители в Петербурге смогут его увидеть не в гастрольном исполнении, а на площадках своих театров.

Что касается Театра «Суббота», то я лично знаком с режиссером Татьяной Ворониной. Она три года мечтала поставить этот спектакль. Неоднократно делала очень успешные и очень интересные показы, на различных лабораториях. Везде и всегда с большим успехом. Но по достаточно прозаическим причинам (отсутствие финансирования) дело до конкретного спектакля ни разу не дошло. Теперь же я рад за Татьяну: ее целеустремленность наконец-то будет вознаграждена. Очень хочу посмотреть ее постановку.

— В финале герой гибнет. Ему повезло погибнуть или это его несчастье? Ведь горнило 90-х годов на постсоветском пространстве сломало не одну судьбу… Чем же объясняется сегодняшняя востребованность вашего произведения?

— «Повезло погибнуть»… Просто фраза из какой-нибудь пьесы абсурда! При всей реалистичности финала речь тут идет не о физической гибели героя, а о том, что умирает вместе с ним. Или даже так: умирает в том, что всех нас окружает.

Что уходит, что остается и что приходит на смену, в эпоху коренных социальных изменений? Все мы стали невольными свидетелями того, как происходит девальвация прежних понятий — культурных, нравственных, идеологических. И невольно возникает вопрос: в чем искать опору, когда рушатся все привычные ценности? Во всяком случае мой герой таким вопросом задается. Судя уже по существующим отзывам и рецензиям, все это не оставляет равнодушным и зрителей, заставляя их через призму жизни «маленького человека» Миши Питунина, может быть, как-то по-новому взглянуть на все и задуматься о собственной судьбе.


Беседовала Екатерина Омецинская

Фото: drammaturgia.org

 

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Войти с помощью: 
Please enter your comment!
Please enter your name here